Страница 4 из 191
В сознании средневекового горожанина здравый смысл соседствовал с верой в волшебные силы и в «вероятность невероятного». Представление о том, что человека на каждом шагу подстерегают непредсказуемые опасности и препятствия, соответствовало повседневному опыту жителей Ирака, мамлюкского Египта и других областей халифата, постоянно страдавших от произвола властей и от политической нестабильности. А вера в возможность счастливого поворота судьбы, благого случая, в котором реализовывалась, согласно мировоззрению средневекового мусульманина, милость всемогущего аллаха, помогала сносить бесправие, невзгоды и житейские трудности — поэтому удивительные события, рисуемые Шахразадой в ее сказках, обладали для него внутренней достоверностью.
В огромном общем «фонде», из которого черпали творцы народной литературы, накопилось множество разнообразных сказочных и новеллистических сюжетов и мотивов, создалась целая галерея стереотипных персонажей и выработались общепринятые композиционные и стилистические приемы. Язык и стиль «Тысячи и одной ночи» сложился под влиянием характерного для арабского средневековья культа красноречия. В вычурных сравнениях и красочных описаниях, которыми создатели «Тысячи и одной ночи» щедро украшали свои истории, сказались богатейшая фантазия и замечательное словесное искусство. Однако все эти однотипные, повторяющиеся из сказки в сказку описания, эпитеты, сравнения носили условный характер. Элементы конкретизации можно обнаружить лишь в бытовых сценах и деталях, выписанных под воздействием реальных жизненных впечатлений (в основном в египетском слое свода), но и они носят стереотипный характер. Однако интересно, что при всей условности и клишированности портретных характеристик в некоторых сказках (чаще всего иранского происхождения или сложившихся под иранским влиянием) они играют фабулообразующую роль, вселяя в сердца героев или героинь любовь и, таким образом, составляя основу завязки (например, в «Сказке о Бадр Басиме и Джаухаре» и в «Рассказе об Ибрахиме и Джамиле»).
Поскольку тексты «Тысячи и одной ночи» часто компилировались из готовых «блоков», при создании больших сказок особое значение приобретало мастерство композиции. С этой точки зрения творчество авторов арабских сказок можно было бы сравнить с трудом средневековых ремесленников, создающих ковер из сложной комбинации разнообразных и многокрасочных орнаментов и геометрических фигур. Сказки строятся по-разному: в одних (как во всем своде в целом) использована структура обрамленной повести, то есть повествование, в которое под тем или иным предлогом вводятся другие, имеющие самостоятельное значение рассказы, в других композиция естественно диктуется сюжетом (например, в «Сказке об Абдаллахе земном и Абдаллахе морском», в «Сказке об Абу Кире и Абу Сире» и в других), а в третьих — самый разнообразный материал нанизывается на некую, порой весьма условную, сюжетную нить (поиски возлюбленной, путешествия и прочее).
Включенная в наш сборник нравоучительная «Сказка о Джиллиаде и Шимасе» относится к древнейшему слою свода и в соответствии с индийской традицией строится как обрамленная повесть. Обрамлением в ней служит рассказ о царевиче Вирдхане, которого «ошеломила земная жизнь своими усладами и опутала своими узами» и который, отступив от заветов своего отца Джиллиада и пренебрегая советами благоразумного везиря Шимаса, увлекся женщинами и поддался их влиянию. Он перестал заботиться о делах своего царства и своих подданных и в конце концов по настоянию глупых и легкомысленных жен приказал казнить мудрых советчиков-везирей во главе с Шимасом, что привело к пагубным последствиям для его царства, оказавшегося жертвой сильного соседа. Однажды случайно он подслушал на улице разговор двух мальчиков, из которых один оказался сыном Шимаса, и, поняв из разговора, сколь мудр сын убитого им везиря, приблизил его к себе и с его помощью спас государство, а жен, дававших ему дурные советы, приказал заточить в темницу. В это обрамление вставлено множество небольших назидательных притч, которые по тому или иному поводу рассказывают различные персонажи сказки. Каждая из этих несложных по содержанию и композиции притч, как это было принято в индийской дидактической литературе, завершается несложной моралью. Так, Шимас рассказывает историю о рыбаке, который, увидев в реке большую рыбу — символ житейских соблазнов, — поплыл за ней и поймал ее, но попал «в пучину водоворота», а когда стал молить о помощи, то услышал ответ: «О такой-то, как же ты покинул путь спасения и ввел себя в погибель? Что же помешало тебе выбросить то, что было у тебя в руке, и спасаться». «Я привел тебе, о царь, эту притчу, — завершает свой рассказ мудрый царский советник, — лишь для того, чтобы ты оставил эти ничтожные дела, которые отвлекают тебя от дел полезных, и подумал бы о том, что ты обязан делать, управляя подданными и поддерживая порядок в своем царстве...» Особый интерес представляют напоминающие зерцало «собеседования» Шимаса: с юным царевичем, в котором в популярной форме излагаются основные религиозно-философские проблемы, волновавшие средневековых мусульманских мыслителей и теологов (о сотворении мира, об истинном и ложном, о причине грехопадения, природе добра и зла и т. д.).
Сказка завершается сентенцией в духе идей исламских средневековых рационалистов-мутазилитов: когда царь пытается свалить вину за им содеянное на козни женщин, мудрый везирь останавливает его словами: «Знай, о царь, что вина не на одних женщинах, ибо они подобны хорошему товару... кто хочет и покупает — тому продают, а кто не покупает — того никто не заставляет купить, и вина на том, кто купил, в особенности если он знал о вреде этого товара... Аллах великий сотворил для нас возможность и дал нам желание и свободную волю, и если мы желаем, то делаем, а если не желаем, то не делаем». Таким образом в индийскую сказку арабский рассказчик вводит мотив свободы воли и ответственности человека за его поступки, что не вполне согласовывалось с доминирующими в «Тысяче и одной ночи» традиционными исламскими представлениями о предопределенности всех человеческих действий. Как основной, обрамляющий рассказ, так и вставные истории проникнуты — и это характерно для вошедших в «Тысячу и одну ночь» индийских сказок — духом назидания и дидактики, а индийское негативное отношение к «земным страстям» переплетается с этическими представлениями исламского рационализма.