Страница 3 из 191
Композиция с обрамляющей новеллой, восходящая к индийскому фольклору и древнеиндийской литературе, получила название обрамленной повести. Весь свод «Тысячи и одной ночи» представляет собой такую гигантскую обрамленную повесть, начинающуюся рассказом о жестоком царе Шахрияре, обманутом женой и решившем казнить каждую новую жену после первой брачной ночи, и «целомудренной, чистой, благородной и богобоязненной» дочери везиря Шахразаде, начавшей рассказывать царю увлекательную историю, которую она к рассвету довела до самого интересного места, таким образом заставив его отложить казнь. Так продолжалось «тысячу и одну ночь» — истории (короткие, длинные, фантастические, героические, любовно-бытовые, назидательные) следовали одна за другой, и каждый раз Шахразаду «застигало утро», и она «прекращала дозволенные речи», чтобы возобновить их с наступлением следующей ночи. Завершается «Тысяча и одна ночь» рассказом о том, как царь помиловал родившую ему за это время троих сыновей Шахразаду и «раскаялся в убиении чужих дочерей». Вставки, прерывающие повествование, в нашем издании опущены.
Согласно свидетельству арабского библиографа X века Ибн ан‑Надима, багдадский литератор аль-Джахшияри (ум. в 942 г.) начал составлять по образцу, а отчасти и по материалам персидского сборника сказок свой собственный сборник, назвав его «Тысяча ночей», добавляя к иранским сказкам арабские и объединив их с рассказом о Шахразаде и Шахрияре. По словам Ибн ан‑Надима, он имел намерение включить в свой сборник «тысячу сказок арабов, персов и греков», но сумел собрать лишь четыреста восемьдесят. В XII— XIII веках в свод вошли новые сказки как азиатского, так и египетского происхождения, а название его заменилось на «Тысячу и одну ночь», по-видимому, как полагают исследователи, под влиянием тюркского идиома «бин бир» (тысяча один) — синонима множества. Однако впоследствии число «тысяча один» стало восприниматься буквально, что потребовало включения в сборник все новых и новых, бытовавших в народной литературе материалов. Формирование сборника продолжалось вплоть до XV— XVI веков, когда в него вошли большие эпопеи типа народных романов, в которых нашли отражение войны арабов-мусульман против крестоносцев и Византии, а также рассказы дальневосточного происхождения, проникшие в страны ислама в период монгольского нашествия в XIII веке. Дошедшие до наших дней рукописные варианты «Тысячи и одной ночи» датируются XVI— XVII веками.
В «Тысяче и одной ночи» действуют различные исторические личности (халифы, эмиры, мусульманские юристы, поэты, музыканты и т. д.), но самую большую роль играет в ней халиф Харун ар-Рашид, реально правивший в Багдаде с 786 по 809 г. и превращенный народной фантазией в легенду, вовсе не соответствующую тому, что известно об историческом халифе из источников. Трудно сказать, почему именно этот халиф удостоился такого интереса со стороны народа. Скорее всего идеализация его образа была связана с теми ностальгическими чувствами, которые жители халифата времен гражданских войн, дворцовых переворотов, упадка престижа правящей династии, произвола иранских и тюркских военачальников (X— XI вв.) испытывали по отношению ко времени экономического и культурного расцвета, на которое пришлось его правление. Харун ар-Рашид фигурирует не только в багдадских сказках, где он часто главенствует, но и во многих египетских, где образ его более схематичен, а роль сводится к «устроению судеб» — соединению любящих («Рассказ об Абдаллахе ибн Фадиле», «Рассказ об Ибрахиме и Джамиле») или коррекции событий в нужном направлении («Рассказ об Ала ад-Дине Абу‑ш-Шамате»).
Современному читателю сказки «Тысячи и одной ночи» могут показаться примитивными, он не найдет в них психологических мотиваций поведения героев и убедительных причинно-следственных связей, соответствующих требованиям, которые он привык предъявлять произведениям художественной литературы. Однако к сказкам Шахразады, как и ко всякому произведению искусства, необходимо подходить исторически, учитывая психологию, характер художественного мышления и жизненный опыт его создателей и потребителей. Рассказчик и слушатель «Тысячи и одной ночи» в значительной мере верил и былям, и небылицам. В арабской средневековой прозе еще сохранялась презумпция достоверности, которая в авторской прозе оформлялась ссылками на источники, откуда та или иная история была почерпнута (некоторые сказки «Тысячи и одной ночи» также начинаются такой ссылкой). Поэтому еще не выработалось представление о необходимости убедительно мотивировать и логически обосновывать происходящее — такая потребность возникнет позднее, когда автор будет нести ответственность за психологическое и причинно-следственное правдоподобие сочиненных им характеров и ситуаций. Кроме того, необходимо учитывать структуру художественного сознания средневекового человека, привыкшего мыслить сложившимися устойчивыми стереотипами. Поэтому кочующие из текста в текст персонажи народной литературы (халифы и эмиры, иногда великодушные и щедрые, иногда злобные и мстительные, их советники — мудрые и благородные в индо-иранских сказках, коварные и корыстные в арабских, богатые купцы, бедные ремесленники, благонравные или, наоборот, коварные и развратные жены, находчивые и энергичные невольницы, страдающие, любящие, испорченные или добродетельные отпрыски в царских или купеческих семьях, маги-огнепоклонники, сводни, колдуньи и т. д.) — всегда скорее типы или амплуа, чем характеры, были ему хорошо знакомы. Слушая какую-либо новую сказку, средневековый горожанин как бы узнавал давно известных ему действующих лиц, заранее понимал, как им надлежит вести себя в том или ином случае и не испытывал потребности в убедительной мотивации их поступков. Это была особая знаковая система, веками складывавшийся особый мир, от авторов-компиляторов и рассказчиков требовались только изобретательность и мастерство в оперировании готовыми компонентами и в словесном оформлении материала.