Страница 47 из 74
Глава 10
За ноготь ответишь, рыжая!
Крыша. Час ночи, десятью секундами позже
— А-а-а-ТВОЮ-Ж-ЕЛКУ!!!
Вопль сестры вспорол закрытый канал связи и мои барабанные перепонки одновременно. Я вскинул голову. Со ската гостиничной крыши, кувыркаясь, летела вниз белохвостая фигурка.
Прямо на мокрый асфальт. Примерно полторы секунды до плотного знакомства.
Я не мог успеть. Зато успевал кое-кто другой.
Асфальт вспучился, треснул и выплюнул толстый багровый корень. Корень изогнулся сачком, спружинил и поймал Диану в полуметре от земли, мягко, как мамаша ловит младенца.
Укоризненно покачал беловолосую растяпу. И поставил на ноги.
Игорёк протянул свою транспортную ветку под всей промзоной ещё вечером. Хороший мальчик. Лучший в помёте… ну или в корнеплодах, уж не знаю как там правильно у баобабов.
— Ди, — выдохнул я в канал. — Доклад.
— Живая, — буркнула сестра. Даже сквозь эфир я слышал, как пылают её уши. Не спрашивайте. — Крыша оказалась… не вся настоящая. Кусок ската нарисовали. Это всё огоньки сраные! Упорно меня к краю подманивали, сволочи фиолетовые.
— Я ж говорил не покидать позицию.
— Я и не покидала! Я… э-э-э… упала с позиции, это юридически разные вещи! — Она отряхнулась, и я услышал шлепок мокрого хвоста. — Яр. Никому. Ни слова. Особенно Анжелике.
— Тридцать бойцов КМН слушали твой боевой клич про ёлку на общем канале.
В эфире повисла страдальческая тишина.
— Ненавижу эту охоту, — сообщила Диана. Судя по звукам, она полезла обратно наверх, теперь уже по настоящей пожарной лестнице, простукивая лозой каждую ступеньку.
А я перестал улыбаться. Потому что иллюзия, способная держаться под проливным дождём, обманывать волчий нюх и терпеливо, по шажку, подводить опытную охотницу к краю… Это почерк мастера.
Тварь ещё не вошла в квартал, а её аура уже щупала нас, как кот лапой щупает воду.
Диана
Реальность — штука жёсткая. Она не гнётся послушно, как ветки Игорька, и редко стелет соломку там, где собираются падать неосторожные молодые волчицы.
Никакого багрового корня не было. Игорёк дремал глубоко под землёй, так и не получив от Дианы приказа.
Не было никакого весёлого трёпа от Дианы по рации. Был только короткий, захлебнувшийся визг, который оборвался тяжёлым, сочным ударом — это Диана в полёте встретилась головой с чугунной трубой пожарного отлива. Удар сорвал с неё гарнитуру, закрутил волчицу волчком и швырнул вниз.
Ей повезло — если в этой ситуации вообще уместно слово «везение». Она приземлилась не на голый асфальт, а в узкий проулок за углом гостиницы, прямо на гору чёрных пластиковых мешков с мусором, которые местный дворник лениво складировал у чёрного входа. Мешки смягчили падение, но Диана этого уже не почувствовала.
Она лежала ничком, уткнувшись лицом в мокрый полиэтилен. Белый хвост безжизненно вытянулся в грязной луже, собирая масляные пятна. На виске, прямо под слипшейся челкой, стремительно наливалась огромная лилово-чёрная шишка. Кожа лопнула, и струйка тёмной крови медленно стекала по щеке, смываемая безразличным дождём.
Она была вырублена наглухо. Из тех нокаутов, после которых приходят в себя уже под капельницей и ещё три дня не могут вспомнить собственное имя.
Её гарнитура, сорванная ударом о трубу, валялась в трёх метрах, наполовину утонув в жиже. Но динамик не молчал.
На разбитом пластиковом корпусе, прямо поверх эмблемы КМН, устроился тот самый фиолетовый огонёк. Он лениво пульсировал, и с каждым его вздохом в динамик лился безупречный, живой, сочный голос Дианы:
«Я упала с позиции, это юридически разные вещи!.. Ненавижу эту охоту…»
Закончив разговаривать с Ярославом и имитировать иные звуки, Огонёк тихо хихикнул. Уже не в голове у Дианы, а в сыром воздухе подворотни. Звук вышел дребезжащим, но очень довольным.
Над его головой иллюзорная Диана-морок взбиралась по трубе, готовясь сменить на посту настоящую Диану. Никто не заметил подмены.
Позиции. Час двадцать
Первым посыпался сектор А.
— Альфа, снайпер-два, — зашелестел эфир. — У меня тепловизор чудит. Угол гостиницы… он гнётся. Стена уходит вправо и вверх одновременно. Так не бывает, там прямой бетон.
— Снайпер-два, принял. Не бывает. Игнорируй, — ответил я.
— Альфа, пост шесть! — Голос звенел на грани паники. — Вижу тепловой силуэт. Человек. Стоит в трёх метрах от меня, на моей крыше. Держу на прицеле. Эй! Руки поднял, быстро! Руки, я сказал!.. Не реагирует. Не шевелится. Вообще. Температура тела тридцать шесть и шесть, идеальная, как в учебнике…
— Пост шесть, подними визор.
Пауза. Шорох. Судорожный выдох.
— Пусто, Альфа. Если смотрю глазами, то пусто. Опускаю визор… он снова стоит. На том же месте. Смотрит на меня. У него… Альфа, у теплового силуэта нет лица. Просто ровное пятно тридцать шесть и шесть.
— Значит, не человек, — ровно ответил я. — Люди с идеальной температурой не существуют, пост шесть, все живые фонят неровно. Тебе показывают картинку из учебника, потому что художник никогда не видел, как выглядит настоящий человек в тепловизоре изнутри. Игнорируй.
Дальше поплыл эфир.
В закрытом канале, вылизанном шифрованием до стерильности, сквозь дыхание тридцати бойцов начал сочиться звук. Тихий. На самой кромке слышимости.
Женский голос выводил колыбельную на певучем, текучем языке, которого не существовало ни в одном разговорнике. Голосу вторил струнный перебор, сухой и щемящий.
Хм, кажется, сямисэн. Я слышал такой один раз в жизни и предпочёл бы не вспоминать об этом.
— Альфа, связист. Эфир чист, — доложили мне с плохо скрытой паникой. — Приборы показывают ноль. Никакой несущей, никакого сигнала. Этой музыки… технически нет. А мы все её слышим.
— Потому что она играет не в рации, — сказал я. — Она играет у вас в головах. Слушайте на здоровье, за прослушивание денег не берут.
Шутка легла плохо. Ну и ладно. Я не для смеха здесь стоял.
Промзона. Час тридцать
А потом пришли животные.
Из-под бетонных плит, из ржавых остовов машин, из щелей и труб полезли бродячие псы и кошки. Все, кто кормился в этой промзоне. Под ледяным дождём, который в обычную ночь загнал бы их в самую глубокую нору, они выходили на открытое место молча.
Ни лая, ни скулежа. Никто даже не попытался устроить типичные кошачье-собачьи разборки.