Страница 8 из 74
Ромка останавливается ненадолго и поворачивает голову, а я все ещё прижимаюсь. Кажется, что руки примерзли к его шее.
— Ты меня сейчас задушишь, ослабь немного хватку, – он хрипит и подходит к одной из дверей в коридоре.
Ромка открывает её и заносит меня в небольшую комнату. Яркий свет ослепляет и я на мгновение жмурюсь с непривычки.
Прямо напротив входа, у стены, стоит потёртый кожаный диван неожиданного зелёного цвета. Возле него царапанный журнальный столик с бумагами, а на них грязная кофейная чашка. С постеров на стенах на нас смотрят зарубежные группы.
Ромка опускает меня на диван и распрямляет спину, заправляет выбившуюся рубашку с мокрыми пятнами от моего носа и отпечатками туши на груди.
Я кутаюсь плотнее в пиджак и смотрю на Ромку снизу-вверх. Трясусь.
Спаситель резким движением отодвигает столик и садится у ног. Он берёт в руки мою стопу со сломанным каблуком, а затем, расстегнув молнию, поглядывая на меня, осторожно стягивает с ноги ботильон и обхватывает ладонями лодыжку, не спеша шевелит.
— С–с! – я кривлюсь от боли.
Рома смотрит в глаза и тоже машинально морщится:
— Больно?
Киваю и с грустью поглядываю на открытую дверь. Играет уже четвёртая песня – ещë немного и я всё пропущу.
— Не вставай, ладно? Я сейчас.
Он поднимается, убирает с лица чёлку и направляется к выходу.
— Там моя сумка и телефон за баром, Лёшка приглядывает, – уже немного оттаяв, прошу, останавливаю Ромку у выхода. Он оборачивается. – Можешь принести? Меня, наверное, подруга обыскалась.
Он кивает и выходит.
Я наклоняюсь к стопе, растираю, потому что пальцы на ногах тоже замёрзли и от резкого тела больно показывают. Ботильоны можно выбросить, смотрю на них с тоской. Вряд ли получится починить каблук. Вздыхаю. Они мои любимые. Были.
Я снимаю второй, разминаю пальцы, и почувствовав прилив к ним тепла, осторожно встаю. Разглядывая комнату, останавливаюсь на середине. Приподнимаю лацкан Ромкиного пиджака, чтобы послушать запах: вкусный, очень вкусный одеколон. Наверное дорогой. Хихикаю, вспомнив про свой обман про Ромку и старушек. Грустная музыка доносится из коридора и мне мгновенно становится невесело. Все там веселятся, а я здесь. Ни автографа, ни внимания. Никакого праздника!
Несправедливо!
Поправляю пиджак и медленно двигаюсь в ритме, с улыбкой превозмогая боль. Закрываю глаза. Вдобавок не знаю, как возвращаться теперь домой? Без каблуков и с чувством вины. Сестра меня ненавидит. Мама, наверное, тоже. Уверена, она уже знает от Карины, что произошло и презирает меня больше, чем в прошлый раз. Предчувствую неприятный разговор. Может правда, напиться, чтобы было всё равно, а утром сказать, что я ничего не помню?
Нет!
Потом эти вертолёты и здравствуй белый друг. Не хочу больше! Как я вообще могла во всё это вляпаться? Чувствую себя камбалой, раздавленной, плоской. Или это температура?
Стою на цыпочках, трогаю лоб – вроде нормальный, но присутствует слабость.
— Вы классная публика! – слышу красивый голос солиста. – Продолжаем!
Люди радостно кричат в ответ.
Классная..
Видел бы он меня.. от такой публики точно бы стошнило.
Никита, наверное, счастлив, что испортил мне вечер.
В дверях появляется Рома с большой кружкой в одной руке, под мышкой у него моя сумка, а в другой руке резиновые тапочки, сложенные один в один.
Он опускает взгляд на мои ноги:
— Я же просил, не вставать! – недовольно ворчит и подходит к журнальному столику, ставит кружку.
— Мне уже терпимо, – взглядом ищу в его руках мобильный.
— Телефон в сумке, – будто читает мои мысли, он кладёт её на диван. – Вот, тапочки, – Ромка протягивает. – Зачем встала, ещё и босиком? Здесь же грязно.
— Мне уже всё равно. Хуже, чем есть уже не будет, – изображаю равнодушную улыбку. – Хоть так потанцевать, раз в зале не суждено.
Прихрамывая, я на носочках подхожу к дивану, сажусь и, сочувствуя ботильонам, забираю тапочки. Но их не надеваю, а кладу рядом с обувью и достаю из сумки телефон.
От Ленки пять пропущенных, от мамы больше десяти.
Санта Клеопатра! Я не решаюсь перезвонить. Всё равно уже ничего не изменится, остаётся только принять.
Я включаю камеру на фронтал и выставляю перед собой руку, разглядывая отражение.
Так и есть – я не Верóна, а ворона.
Щëки в туши, глаза – красные и нос туда же. Сегодня день позора или позорный день. Скорее бы закончился.
Я нахожу в сумке влажные салфетки и тру под глазами.
— Держи! – Рома берёт со стола кружку и протягивает. – Выпей, согреешься.
Кладу грязную салфетку и телефон на диван, и с лицом благодарного гостя, я забираю кружку. Пахнет корицей.
— Надеюсь алкогольный? – нюхаю глинтвейн.
— Размечталась! – улыбается. – Тебе хоть есть восемнадцать?
Он садится рядом и ждёт, когда сделаю глоток.
— Ровно. Почти с хвостиком, – отпиваю немного.
Имбирь согревает, и тепло растекается по телу, а я от блаженства прикрываю глаза.
— Почти не считается, – он касается моей руки, подталкивает, – Давай, не останавливайся! – Ромка хмурится. – Если бы знал, что придëшь на концерт – провёл бы бесплатно по старой дружбе.
— Деньги для меня не проблема, – нагло вру, что не выдать Сашку, но вспоминаю про подругу.
Я делаю ещё один глоток и отдаю Ромке кружку. Набираю Ленкин номер, но она не отвечает. Наверное, не слышит.
Конечно, она там веселится! Не то, что я...
Песни уже не считаю. Бессмысленно.
— А чья это комната? – рассматриваю стены. – Персонала?
Он кивает:
— Мой офис.
— Ты здесь работаешь? Посуду моешь? – притворяюсь, что не знаю, что этот бар его. И, конечно, хочется немного задеть Ромкино самолюбие.
Он в ответ несерьёзно хмурит брови, а уголки его губ подрагивают, сопротивляются улыбке:
— Мозги промываю, – он, наконец, улыбается и смотрит на меня, как на маленькое недоразумение. – Управляющим. ИО директора.
Хочу снова на это подколоть, но солист объявляет предпоследнюю песню, ещё одну мою любимую, и тем самым напрочь стирает настроение шутить.
Ромка поднимается и смотрит на меня, а я с тоской на дверь.
— Мне нужно в зал, посмотреть, что к чему, а потом их проводить, рассчитаться и всё такое. Подождёшь? – он спрашивает с надеждой в голосе. – Я вернусь и отвезу тебя домой.
Но потом он снова хмурится, что-то вспомнив и, помедлив, спрашивает:
— Или тебя твой парень проводит? Забыл про него, .. а он, похоже, про тебя.