Соно Вероника. Пьячере.

Глава 3

Выбегаю за сестрой на улицу.

— Карина! – кричу, чтобы остановилась, но она быстрым шагом сворачивает за угол бара в сторону чёрного хода. – Да, стой же! – скольжу до неё и хватаю за плечо.

— Как же я тебя ненавижу! – сестра цедит сквозь зубы и поворачивается.

По глазам вижу – она злится больше, чем утром.

— Карина, я тут не причем! Он сам.. пьяный!

— Вот почему ты такая? – она не слышит меня. – С самого детства всё портишь! Сперва родителей у меня забрала, теперь его! – машет в сторону бара.

— В смысле забрала? – имею в виду родителей.

— Любишь к себе внимание привлекать! – у неё глаза на мокром месте. – Лучше бы тебя никогда из детдома не забирали! Ненавижу тебя!

— Ты сейчас злишься, да? Про детдом – это же неправда?!

Но она смотрит, брезгливо скривив губы, как будто хочет что-то сказать, но не решается.

— Неправда? – повторяю, а сама трясусь от холода. Колготки прилипают к ногам.

— А ты думаешь, что тебя в детстве все соседи подкармливали? Печеньки, конфетки! – она шмыгает носом и смотрит с такой ненавистью, словно я – не я, не еë сестра, а самый чужой человек на свете. – Потому что жалели! Потому что ты – жалкая! Жалкая ворона!

Остолбенев от еë заявления, смотрю, и впервые не знаю, что ответить. Уверена, она говорит со злости и всë неправда.

— Я – Верóна! – дрожащим голосом правлю, а сама уже не знаю, кто я.

Ледяной ветерок покалывает щëки, увлажняет глаза. Наверное, потекла тушь и, возможно, Карина уже права – я похожа на ворону.

— Ненавижу тебя! – напоследок она кричит мне в лицо, травит взглядом и, вытерев слëзы, убегает прочь.

Холодно, но стою, соображаю, что мне делать. Дышу в ладошки, пытаясь согреться. Зубы стучат, и тело трясётся с такой силой, что с трудом держусь на ногах, чтобы не поскользнуться. Карина растворяется в темноте, а шаги за спиной пробуждают во мне невиданную ранее злость.

Они хрустят всё ближе. Рядом пролетает окурок и, ударяясь о накатанный снег, уголёк отскакивает в сторону. Жмурюсь и сжимаю замерзшие пальцы в кулаки.

Только Никиты здесь не хватает для полного «счастья». Когда же, если не сейчас поиздеваться надо мной? Не хочу его видеть, и чтобы видел, как я подавлена. Хочу двинуть ему снова, но уже с такой силой, чтобы встать не смог.

— Ну, давай, что ты там хотел? – дрожа от гнева или холода, выплëвываю каждое слово. – Отодрать меня, как львицу?! – говорю специально громко, чтобы точно услышал.

Когда чувствую, что Никита уже за спиной, я резко разворачиваюсь, занося в ударе кулак.

— По-твоему мне этого сейчас не хватает?! – кричу и бью со всей силы в грудь.

Пошатнувшись, он ловко ловит второй кулак ладонью, что приводит меня в большее бешенство, и хочется выть от бессилия.

Глаза слезятся. Не могу понять, кто передо мной. Всматриваюсь.

Это не джемпер Никиты, а чья-то светлая рубашка под черным пиджаком.

Поднимаю взгляд.

Ромка.

Насупившись, он смотрит мне в глаза и крепко сжимает кулак своей горячей ладонью:

— На львицу ты сейчас не очень похожа, – он делает попытку улыбнуться. – Скорее, на замёрзшего сфинкса. – Ромка отпускает мою руку и быстро снимает пиджак. – На, накинь, а то заболеешь!

Он протягивает его с какой-то жалостью во взгляде.

— Ты всё слышал, да? – ищу в его глазах то самое равнодушие.

— Нет. Только то, что ты Верона, но это я и так знаю.

Ромка пытается накинуть пиджак мне на плечи, но я отстраняюсь, препятствую жесту внезапной доброй воли, а у самой зубы не сходятся.

Не нужна мне его жалость! Ни его, ни чья-либо ещё!

— Зачем ты вообще вернулся? – брезгливо морщусь и смотрю с презрением в глаза.

Отталкиваю его от себя, хочу уйти за сумкой и пальто, сбежать куда-нибудь подальше, но от резкого движения нога предательски скользит на ребро.

Хруст.

Каблук сворачивает на бок и резкой болью отдает в лодыжке. Вскрикнув, заваливаюсь назад.

Санта Клеопатра!

Ну почему я такая неуклюжая, постоянно падаю на него? Ромка успевает поймать. Как всегда, как в детстве.

Теперь точно, всë! Вечер испорчен.

Окончательно!

Совсем!

Отдалённо слышу, как люди визгом приветствуют мою любимую группу. Но я не там, а здесь: на холоде, в объятиях того, кого презираю последние семь лет.

И это последняя капля.

Вжимаясь ему в грудь лицом, меня разрывает плачем от собственной никчёмности. Он быстрыми движениями накидывает пиджак мне на плечи и кутает, но это совсем не греет.

— Пойдём! Тебе надо в тепло.

Трусь влажным носом об него и отстраняюсь, мотаю головой.

Его пиджак на мне, как пальто. Маленькое чёрное пальто.

— Куда я в таком виде? – шмыгая, стараюсь смотреть не на него, а на сломанный каблук, который торчит, повёрнутый набекрень.

Носком ботильона касаюсь земли, чтобы хоть как-то держать равновесие.

— Туда. Через чёрный ход, – Ромка взглядом указывает на широкую дверь в углу здания. – Приведёшь себя в порядок, пока я делаю «Глинтвейн».

Обречённо вздыхаю. Хуже точно не будет. Согреюсь и поковыляю домой, сдаваться судьбе. Моя любимая песня уже вовсю играет, слышу знакомые слова.

Киваю Ромке, соглашаясь, и он помогает просунуть руки в рукава, а затем почему-то разворачивается, приседает на корточки:

— Цепляйся, донесу!

Что? Я не решаюсь, смотрю на согнутую спину.

— Давай, пока совсем не замёрзла! – настаивает Ромка.

Помедлив, холодными руками обхватываю шею, от чего Ромка ёршится, а я прижимаюсь к его спине. Такой горячий. Лежала бы так вечно. Рубашка слабо пахнет табаком и вкусным одеколоном.

Ромка подхватывает меня за коленки и осторожно встаёт. Даже думать не хочу, как всë это выглядит со спины. Надеюсь на пиджак, что спрячет то, что нужно.

— Тоже додумалась.. надеть капронки в такой минус, – Ромка ворчит, ссылаясь на ледяные ноги в своих руках.

Хочу съязвить и колко ответить, но не могу – мои зубы не сходятся. Ужасно замëрзла. Я лишь мычу в ответ, а Ромка осторожно ступает по накатанному снегу. До двери несколько шагов и я сильнее прижимаюсь к его спине, чтобы хоть немного согреться.

— А помнишь, как мы лазили по гаражам, и ты неудачно спрыгнула, подвернула лодыжку, и я потом тащил тебя до дома на горбушке?

Он смеётся, а я улыбаюсь. Никогда и не забывала!

— Моя мама тебя сильно ругала, – стучу зубами, а Ромка открывает тяжёлую металлическую дверь и заносит меня внутрь.

Тепло мгновенно укрывает спину.

— А потом я ругала её, что к тебе несправедлива, – вспоминаю, как обиделась на маму в тот раз и два дня с ней не разговаривала.