Страница 86 из 92
Глава 32. Барсук
Мой мир рухнул в один момент.
Я выбежал за Женей. Бежал, пока не увидел её силуэт, а потом просто шёл позади, опасаясь, что с ней может что-то случиться. Её всхлипы разрывали мне сердце, но я боялся подойти ближе. Понимал, что прямо сейчас, в эту минуту, я не смогу ничего исправить. И только, когда она зашла в подъезд, я остановился.
Как смотреть в глаза еë родителям? Что говорить, если правда выглядит нелепой, а я – эгоистичный дурак?
Я вернулся в квартиру. Алик с Карамяном, поняв, что веселья больше не будет, ушли с девчонками в ночной клуб. Иванов убирает со стола, а я вновь и вновь пересматриваю, точнее, переслушиваю запись.
— Хватит, Макс. Морошка остынет и всё поймёт. И если к тебе действительно хоть что-то есть, то простит и вернётся. Девчонки – они такие. Просто дай ей время и не бегай за ней.
— Отвали. Ты что, блин, коуч по отношениям?
— Нет, но... Знаешь, что она мне сказала? Что я молочный шоколад, а ты горький. Меня любят всё, а ты для ценителей.
— И что это значит?
Глянув на него, кладу телефон на стол, и запиваю безысходность сладкой газировкой.
— Что любит она тебя – вот что! Поэтому, просто дай ей время переварить твои слова, взвесить плюсы и минусы.
Может, он и прав..
— А если станет ещё хуже?
— Ну.. значит, не судьба.. а если судьба, то.. короче, не верю во всё это, но думаю, всё к лучшему, – он протирает стол. – Давай отнесём.
Я встаю и берусь за углы, он тоже, поднимаем и уносим стол на кухню.
— Как ты пережил, когда Наташка уехала? – вспоминаю его первую любовь, из-за которой меня знатно отмудохали.
— Молча. Просто загрузился по полной. Тренировки, уроки и твоя ненависть постепенно на себя перетянули мои мысли.
— Ясно..
Мы опускаем стол на место, но мысли о Жене меня не отпускают. Плачет, наверное, до сих пор, и меня ненавидит.
— Ты, кстати, будешь звонить Тихонову?
— Не знаю.. ещё не думал.
Расставляю стулья и сажусь на один. Опустив локти на стол, я хватаюсь за голову. Хочется выть, но не могу при Иванове.
— Тортик? – Леха изображает подобие улыбки.
— Давай! Если быть стрëмным, то по всем фронтам.
Он открывает холодильник и вынимает большой шоколадный торт, ставит его на стол.
— Подожди.. – Иванов ищет что-то на столешнице гарнитура среди расставленной грязной посуды. – Свечку надо задуть.
Усмехаюсь. Моя свечка уже потухла.
Он втыкает в торт две цифры: единицу и восемь, но наоборот, и получается не восемнадцать, а восемьдесят один, и поджигает.
— Вот и стал ты старым, – Лёха смеётся, – уже восемьдесят один год топчешь эту планету. Теперь тебе можно всё – главное, не спалиться.
Мой ответный смех прорывается сквозь отчаяние:
— Какой ты всë-таки придурок, Иванов!
— Да. Без клоунов мир был бы скучным, прямо как ты, Барсук.
Иванов придвигает торт ко мне ближе. У меня только одно желание – чтобы Женька меня простила. Подумав о ней, я задуваю свечи.
— С днём рождения, бро!
— Спасибо.
Мы не стали резать торт на куски, а как в детстве, берëм столовые ложки и кромсаем его со всех сторон. Так кажется вкуснее.
— Тихонов прав, – Иванов бубнит с полным ртом, а я слушаю вполуха. – Не упускай возможность. Я всё равно в конце следующего года брошу. Хватит мне этих кубков: отцу я всё доказал, тебе, кажется, тоже.. . И себе. И вообще – я пацепист!
— Кто? – Я чуть не подавился.
— Пацепист.. ну те, кто за мир во всём мире.
— Пацифист, может?
— Может. В общем, не моё это всë. Хочу как Тихонов – ходить в галстуке и в пиджаке с белой рубашкой, а такие как ты, отмороженные на всю башку, чтоб меня охраняли. А я буду важным, и решать проблемы через рот.
— Звучит странно, – смеюсь над ним своим полным ртом.
— Зато красиво, ëпт! – он ржëт в ответ. – Блин, сладкий, капец!
* * *
Я подумал над словами Иванова в плане загрузить голову и тело. Поэтому позвонил Тихонову на следующий день, и согласился. Он сперва, конечно, выпендривался, мол, ты опоздал, сутки прошли ещё неделю назад, но когда я ответил «ладно, нет, так нет», Тихонов запаниковал – наверное, думал, что я буду его упрашивать.
В общем, завтра, то есть в понедельник, моя первая тренировка на новом месте – в крутом бойцовском клубе в центре города. А сейчас я делаю попытку извиниться. Стою с цветами перед Жениной дверью уже минут пять, и трясусь как заяц. Оттуда доносятся голоса и запахи чего-то вкусного – обедают похоже, а я уже сутки не могу смотреть на еду. Надеюсь, еë отец не спустит меня с лестницы.
Настроившись на лучшее, стучу и тут же слышу Женькин голос: «Меня ни для кого нет. Скажите, что я умерла. Вчера».
Ее слова, как горящие угли на ветру, прожигают кофту, грудь, моё сердце, и оно мгновенно сжимается в горошину.
«Женя, нельзя так говорить! Что у вас такого случилось?» – голос её мамы и тут же леденящий душу голос отца: «Сама выйдешь, или мне выйти?»
Женя: «Если я выйду, то только в окно. Отстаньте от меня».
Отец: «Ты как разговариваешь?»
Мнусь с этими цветами, словно случайный свидетель семейных разборок, только причина их во мне. Чувство вины подпирает горло, но я иду в свой страх – снова стучу.
Дверь открывает Женин отец. Взгляд не отвожу, смиренно готов получить от него в нос. Александр Евгеньевич смотрит на меня внимательно, потом на цветы и снова на меня:
— Есть будешь?
Наверное, вид у меня не очень, раз с ходу такие вопросы. Но я, правда, не хочу. Не лезет.
Мотаю головой и высматриваю за его плечом Женю. Она накрылась одеялом с головой, от меня и остального мира.
— Можно с Женей поговорить наедине?
Дурацкий вопрос, потому им придётся выйти из собственной комнаты, если Женька не хочет.
Глубоко вздохнув, он смотрит на жену, потом на меня, раздумывает.
— Нам не о чем с тобой разговаривать. Уходи!
Женька кричит из-под одеяла, бьёт меня каждым словом поддых.
Еë отец пожимает плечами:
— Не сегодня, Макс.
Проглотив досаду, как очень кислый лимон, я протягиваю тёте Ане цветы:
— Женя, я люблю тебя, слышишь?
Смелею и выкрикиваю, но от моих слов она под одеялом сворачивается в комочек.
— Простите, – я виновато шепчу на прощание еë родителям и ухожу, а точнее сбегаю: из общаги, от своих мыслей и от себя. Просто бегу по парку без куртки, запускаю механизм поиска выхода.
* * *
Неделю до учёбы я тренируюсь каждый день. Видел в клубе Ржавого с гипсом на руке, его завистливый взгляд, но мне плевать. Теперь он знает, что лучше держаться от меня и Жени подальше.