Страница 8 из 92
Он выключает фонарик и убирает телефон в задний карман спортивных штанов. Я тоже. Убираю, и уже неторопливо поднимаюсь по последнему пролету:
— Значит, Тихонова – это твоя заслуга?
— Ну, да! Приложил свою руку.
— Только руку? – глянув из-за плеча, неторопливо поднимаюсь.
Тринадцатый обгоняет меня и преграждает путь, стоит на одну ступеньку выше. Его взгляд становится хитрым и хищным. Он хватается одной рукой за обшарпанные перила, а другой упирается в стену, и, нависнув надо мной, не даёт пройти:
— Ты хочешь прям тут об этом поговорить?
Тринадцатый мурлыкает, ищет что-то в моих глазах, изображает обольстителя. Ещё минута и, как в мультах, в радужках его глаз закрутятся гипнотические спирали.
— А ты хочешь прям тут расстаться с жизнью? – внезапный низкий голос отца парализует моё тело.
Папа стоит в дверях общего коридора и, посмотрев на часы, сверлит нас обоих недовольным взглядом:
— Десять. Ноль. Семь.
— Пап...
— Здрасьте! – убрав руки, Иванов поворачивает голову в его сторону и, сглотнув, вытягивается по струнке.
А я, как тревожная лань, не глядя на Тринадцатого, перепрыгиваю ступень через одну и оказываюсь на площадке.
Заикаясь, прощаюсь:
— Пока, Макс.. то есть Тринадцатый! Чëрт.. – пытаюсь справится с разрушающим чувством тревоги в груди. – То есть не чëрт в смысле Чëрт, а,.. – блин, зачем я вообще оправдываюсь?! – Короче, Иванов, пока!
Подойдя к отцу, я на мгновение зажмуриваюсь в ожидании подзатыльника. Но папа, как милостивый государь, не стал меня позорить при однокласснике. Или себя.
— Ну, пока, – слышу неуверенный голос Тринадцатого.
— Ты – стоять! – командует ему отец и поворачивается ко мне: – А ты – марш домой! Чтоб я пришёл, и ты была уже в кровати.
Глянув на Иванова с сочувствием, будто вижу в последний раз, я семеню по тусклому коридору до нашей комнаты. За чужими дверьми голоса соседей, но я вслушиваюсь в другие:
— Упал-отжался! – грозный голос отца на лестничной площадке.
— Чё?.. Здесь грязно, и я на это вообще-то не подписывался! – недовольное возмущение Тринадцатого, а потом: – Ладно, ладно, понял! Отжаться, так отжаться.. блин.
Я прячусь в нашей комнате и, быстро переодевшись в пижаму, убавляю звук на телевизоре. Расправив постель, ложусь на узкую кровать, укрываюсь одеялом по самый подбородок и, отвернувшись к стенке, мучаю краешек пододеяльника, жду появление отца. Лучше притвориться мёртвой, но сейчас может и не прокатить. И тогда все соседи узнают, что я малолетняя шлюха, раз опоздала на семь минут.
Отец заходит, а я почти не дышу. Он выключает свет, и слышу скрип разложенного их с мамой дивана.
— Спокойной ночи, пап! –– говорю тихим-тихим голосом, чтобы проверить, насколько сильно он злится.
Тишина.
Молчание отца – худшее наказание для меня. И для мамы тоже. В маленькой комнате, где живут бок о бок несколько человек, но делают вид, что ты в ней один – всегда мучительно сложно. Когда у меня будет своя комната?
— Макс победил? – отец спрашивает, будто больше не сердится.
— Проиграл. Иванову.
— И ты поэтому пришла с ним? С тем, кто выиграл?
— Нет, не поэтому. Он сам за мной увязался. Вернее, Макс попал в больницу с сотрясением, и поэтому попросил Иванова меня проводить, до самой двери.
— Хороший парень.
— Кто, Иванов?
— Макс.
— Да. Наверное. Не знаю.
— А белобрысый?
— Пап.. – не люблю отвечать на такие вопросы. – Они просто мои одноклассники. Оба. Но, если ты продолжишь в том же духе, то я останусь старой девой.
— Женька, я просто фильтр. Отсеиваю слабаков.
— Ясно. Спасибо, пап!
— Угу. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Я повторяю за ним тихим шёпотом и закрываю глаза. Хорошо, что папа не злится. Он у меня строгий, но всё равно – я его принцесса. И мне это нравится, когда так, без перегибов.
* * *
Уверена, англичане любят овсянку, потому что не живут в общаге. Овсянка-пятиминутка – самый быстрый завтрак в полевых условиях, который мы едим почти каждый день. С клубникой, с абрикосами, с черникой. С молоком или без.
Не надо толпиться на общей кухне. Залил кипятком, и готово!
А ещё можно приготовить омлет в микроволновке. Он не такой по вкусу, как в школьной столовой, но тоже вполне.
— Ты будешь овсянку или омлет? – умывшись, спрашиваю отца, который до сих пор лежит в постели и смотрит «Доброе утро на первом».
— Я не буду, дождусь мать. А ты ешь.
— Ладно, я тогда в столовке булкой перебьюсь.
— Опять сухомятка?
— Нет, с чаем.
Папа отвлекается от телевизора и бросает на меня скептический взгляд, не верит моим словам. Мама приходит ближе к десяти и почти сразу ложится спать. Звонить и спрашивать про Макса придется уже в школе.
— Пап, можно я сегодня после школы съезжу к Максу, проведаю? – спрашиваю, набравшись смелости.
Отец теперь смотрит на меня с подозрением.
— Просто вчера, кроме меня, за него никто не болел. А вдруг, и в больницу к нему никто не приедет? Какой я тогда друг, если не поддерживаю в трудную минуту.
Отец сдерживает улыбку и, качнув головой в знак согласия , снова залипает в телевизор.
— Спасибо! И вам с мамой не буду мешать..
— Да, продано! В школу опоздаешь..
Отец бурчит, но на меня не смотрит и краснеет. Мысленно улыбаюсь. Знаю, что родителям тоже охота побыть одним, а со взрослым ребенком, как я, надо быть тем ещё конспиратором. Поэтому, иногда, я сама сливаюсь, гуляю по парку или брожу по магазинам.
Взяв с вешалки куртку, я обуваюсь и, глянув перед выходом в зеркало, ухожу в школу.
* * *
В классе как всегда шумно, но стоит мне зайти, наступает молчание. Одноклассники, как одичавшие волчата, с презрением смотрят исподлобья.
Удивительно?
Нет!
Страшно?
Еще чего!
Знаем, проходили!
Просто надо быть начеку в плане обидных прозвищ на спине, залитого стула, или еще каких пакостей. Но. Я сижу на камчатке, а значит, в спину и в волосы мне точно ничего не прилетит.
— Ты классом не ошиблась, Мирошина? – Мисс единорожка натягивает на лицо свою искусственную улыбку, когда прохожу мимо ее парты. – Бэшки в соседнем кабинете.
— А ты школу не перепутала с конюшней? Конским навозом несет.
Намекая на то, что она слишком духарится, я морщусь и машу рукой перед носом, не торопясь иду к своей парте.
Девчонки сдерживают улыбки, а парни так не умеют. Или просто на нейтральной стороне.
— Я превращу твой последний год в школе в ад, – она смотрит на меня с такой недовольной рожей, совсем не по-единорожьи!