Рассвет Элларии

Ярость, смешанная с горькой обидой, заставила меня застыть прямо за порогом, в глубокой тени каменного коридора. Я окутал себя завесой Пустоты — приёмом, который выучил совсем недавно. Мой слух и обострившееся до предела восприятие ловили каждый звук, доносившийся из полутёмного помещения. Они думали, что избавились от свидетеля. Они ошибались.

Внутри комнаты повисла долгая тишина. А затем я услышал, как Киллиан со стоном опустился на стул. Послышался шорох сдвигаемых свитков.

— Он прав, Эвелин. Мы слишком много лжём всем вокруг. И этот отклик, та искра между нами... Всё гораздо хуже.

Я затаил дыхание, плотнее прижавшись спиной к холодной стене.

— О чём ты говоришь? — шёпот мамы прозвучал хрупко, как надломленный лёд.

— Я несколько недель перепроверял контуры твоих сил, сопоставлял их со своими расчётами, — тише сказал Киллиан. — Наши глубинные энергетические структуры... они не просто похожи. Они идентичны по своей частоте и наполнению. Они сотканы из одного и того же первородного материала.

Мама рвано выдохнула. Киллиан сделал паузу, словно собираясь с силами.

— Годы назад я совершил то, чего никогда себе не прощал, — его голос опустился до шёпота. — Единственный раз в своей жизни я переступил черту. И поглотил душу Одержимого. Пускай я не знал, что это такое, думал, что это лишь демон, но...

За дверью я крепко сжал кулаки. Поглотил... Душу?

— После этого я долго ощущал в себе... чужое присутствие, — продолжал он. — Эта энергия сплелась с моим нутром. И та наводка... Она была чужим воспоминанием, а не сведением из свитка.

— О рыжеволосой ведьме в Миридане? — шёпотом спросила мама.

На одном из лабораторных столов что-то стеклянно звякнуло.

— Я годами пытался забыть этот случай, списать всё на бред чужого безумия. Но когда мы впервые встретились... меня обдало могильным холодом. Я ощутил точно то же самое, что ощущал тогда. Тот же вкус, та же вибрация, тот же след.

— Это невозможно... — в голосе мамы послышались слёзы. — Что это значит?

— Это значит, что Бог Смерти сыграл с нами в самую злую шутку, — отчеканил Киллиан. — Внутри нас заперты осколки одной и той же души. Я не знаю, как возможно расколоть душу, но именно поэтому возникает ощущение...

— Отчаянного стремления друг к другу, словно к чему-то родному...

— Да. Бог Смерти манипулирует нами через наше собственное существование.

— А как же Лео?

— Судя по всему, в нём другой осколок.

Я поджал губы, чувствуя, как внутри моей груди, где тоже было заперто чужое светлое ядро, защемило. Масштаб катастрофы, которую тайно раскапывал Киллиан, превосходил всё, что я мог вообразить. Взрослые не просто боялись внешнего врага — они с ужасом осознавали, что сама их природа, их мысли и их связь были спроектированы задолго до того, как они встретились. Выходит, Киллиан и мама связаны? А я... Если я такой же... Я тоже с кем-то связан? Что-то здесь не сходилось. Бог Смерти ведь не может быть врагом. Он спас Жнецов и оберегает людей...

***

Прошло несколько дней, но душный морок так и не рассеялся. Секреты взрослых разрастались по замку, как невидимая плесень. Я не мог спать, чувствуя, как узел вокруг нас затягивается всё туже.

Глубокой ночью я возвращался из Храма после изнурительной уборки. Коридоры жилого крыла аристократии тонули в безмолвии, прерываемом лишь редким гулом ламп. Проходя мимо личных покоев Киллиана и Виолетты, я резко замер. Из-за приоткрытых массивных дверей доносились приглушённые, но полные яростного, звенящего напряжения голоса.

С учётом того, сколько я подслушивал в последнее время, впору было объявлять себя шпионом. Но мне необходимо было понять.

— Осколки одной души?! С ней?! — голос Виолетты сорвался на свистящий, полный неподдельной боли шёпот. Я никогда не слышал её такой. Всегда собранная леди, управляющая Союзом, сейчас она казалась смертельно раненной. — Ты хочешь сказать, что связан с другой какими-то узами?!

— Лапушонок, успокойся, прошу тебя, выслушай... — хрипло пытался вставить Киллиан. — Это не узы! Это вмешательство Бога Смерти! Он зачем-то столкнул нас...

— Не смей оправдываться Его замыслом! Ты помешался! — резко перебила она его. Послышался глухой удар — должно быть, она в ярости оттолкнула его. — Я ведьма, Ноа! Моё прошлое, вся эта проклятая магия природы, от которой мы пытались сбежать, построив Элларон — всё это прямо сейчас смеётся мне в лицо! Как я должна с этим жить?! Как я должна смотреть на Эвелин, зная, что часть твоей души принадлежит ей?!

Я невольно глубже вжался в каменную нишу.

— Посмотри на меня, — в голосе Киллиана зазвучала глухая, надрывная искренность. — Мой разум, моё сердце, вся моя сознательная жизнь принадлежат только тебе. Этот осколок — лишь ловушка врага. Я найду способ выжечь его. Я выдеру из себя эту душу, и ты зажжёшь новую. Свою судьбу я всегда выбирал и буду выбирать сам.

Виолетта ничего не ответила, лишь тихо всхлипнула.

Я медленно отступил назад, стараясь ступать как можно тише, и пошёл прочь. Чушь какая. Пусть Бог Смерти расколол какую-то душу или души, пусть он вшил их в кого бы то ни было — ему никогда не подчинить человеческое сердце. Я не мог судить за Виолетту и Киллиана, но был абсолютно уверен в любви Каина и мамы.

Я помнил, как Каин закрывал её собой от Одержимых. Помнил, как мама впивалась ногтями в его доспехи во время скандалов, и как их личные, выстраданные узы транслировали в воздух столько бешеной, неистовой преданности, что ничто не могло бы это сымитировать. Их связь была настоящей, кованой, рождённой из общей боли и сознательного выбора двух сломанных людей. Каин никогда не отдаст то, что принадлежит ему. А мама скорее уничтожит саму себя, чем позволит чужой игле притянуть её к другому. И я точно согласен с Киллианом. Мы сами творцы своей судьбы.