Рассвет Элларии

Глава 46. Лео

Солнце торопливо опускалось к горизонту, заливая бескрайние поля северного Асадаля грязно-багровым цветом. Гвардейскую одежду покрывал такой плотный слой въевшейся пыли и подсохшей чужой крови, что границы между грубой тканью и гнилью практически стёрлись, превращая ткань в окоченевший панцирь.

Это было очередное демоническое гнездо. Очередные Одержимые, безжалостно разорванные Пустотой на бескрайних степных просторах. Очередной безликий, вычеркнутый из памяти день, который удалось пережить и, главное, провести ни о чём не думая. Из-за этой отупляющей, высасывающей душу усталости я среагировал на изменения в лагере со значительным опозданием, потеряв привычную бдительность.

Лишь когда наш потрёпанный отряд миновал временную заставу, один из Жнецов напряжённо выпрямился в седле и коротко кивнул подбородком в сторону центральных палаток, привлекая моё внимание.

Я нехотя поднял голову, преодолевая сопротивление налипшей на веки грязи. Возле костра, пламя которого едва разгоралось в сумерках, неподвижно сидела моя мать. Спокойная, идеально прямая, она выглядела так, словно не совершила изнурительный марш-бросок через половину континента, а просто вышла на минутную прогулку из своих стерильных столичных лечебниц.

Я резко натянул поводья, заставляя вороного жеребца замереть на месте. Её открытое присутствие в этой глуши означало лишь одно: в Эллароне произошло нечто из ряда вон выходящее.

Тяжёлые сапоги глухо ударились о жёсткую землю. Я на ходу стянул пропитанные потом перчатки и подошёл к огню, а лицо обдало сухим жаром.

— Вечер добрый.

— Лео, — она подняла голову, и её светлые глаза сфокусировались на моём лице. — Выглядишь отвратительно.

— И я искренне рад тебя видеть. — Уголки её губ тронула улыбка, но эта мимолётная мягкость исчезла так же стремительно, как и появилась.

Мы устроились на брёвнах возле потрескивающих дров. Я всматривался в её лицо, озаряемое всполохами костра, и внутри рождалось странное отторжение. Передо мной сидела молодая девушка, которая внешне не выглядела старше меня самого. Мать давным-давно застыла в этом юном возрасте, полностью прекратив меняться, и за месяцы разлуки казалось, что я её догнал. Из-за этого визуального парадокса, несмотря на всю её заботу, защиту и всё, что она вложила в моё воспитание, у меня физически не получалось увидеть в ней «маму». Разум натыкался на стену: я не мог воспринимать её так и тем более называть этим словом вслух.

Эвелин негромко делилась столичными ведомостями, пока я молча впитывал информацию. Новости походили на хронику надвигающейся катастрофы: Виолетта и Даниэлла благополучно вернулись во дворец после затянувшейся поездки на Орион; Каин всё это время вёл непрерывную слежку за Киллианом и тайно подговорил Орден быть начеку на случай непредвиденных осложнений; сам же Председатель строил какие-то необъяснимые планы и начал открыто эксплуатировать ведьм, выжимая из них силы ради заполнения накопителей.

Я слушал её монотонный голос, не перебивая, но Пустота ощутимо заворочалась, ловя каждый звук, стоило ей ещё раз упомянуть имя Дани. Моя сосредоточенность оказалась слишком явной, дыхание выдало меня с потрохами. Эвелин резко оборвала фразу на полуслове и посмотрела на меня.

— Что с ней? — прямо спросил я.

Пауза затянулась, нарушаемая лишь гулом ветра в полях. В сознании пронеслись самые жуткие сценарии — от нападения орионских радикалов до неизлечимого излома души, но реальность оказалась куда более пугающей. Из уст Эвелин я услышал про северный горный парк Ригеля, нападение Одержимых, ранение Роберта и то, что совершила Даниэлла. Чем дольше она говорила, тем сильнее я хмурился.

— Подожди, — я жёстко перебил её, не сдерживая эмоций. — Ты хочешь сказать, что она в одиночку уничтожила Одержимого без оружия? Это же логично, ведьминское воздействие их убивает...

— Нет, Лео.

— Тогда что она сделала?

— Она вернула его.

Я застыл, полностью потеряв дар речи, и уставился на неё, отчаянно пытаясь осознать услышанное. Мысли путались, выстраивая стену неверия.

— Что значит — вернула?

— Даниэлла напрямую прикоснулась к его искажённой душе, — тихо, но отчётливо произнесла Эвелин. — Каким-то образом она её исправила. Насильно вернула человека назад.

Резкий порыв ветра с силой ударил в плотную стенку палатки за нашими спинами, взметнув ворох искр над костром. То, о чём говорила Эвелин, было невозможно. И она, и Киллиан много раз пытались подступиться к Одержимости, но заражение всегда оказывалось билетом в один конец.

— Ты уверена в том, что говоришь? — задал я глупый вопрос, заранее зная его нелепость.

— Роберт был свидетелем. К тому же... Тот Одержимый умер не от того, что сгорела его душа, следов этого не было. Он просто... Умер. От того, каким стало его тело.

Я с силой провёл ладонью по лицу, размазывая пыль равнин по воспалённой коже. Если всё это правда, то феномен Дани меняет саму суть нашего противостояния с последствиями Разлома. Она сделала то, что считалось невыполнимым.

Словно безошибочно прочитав мои мысли, Эвелин негромко добавила:

— Именно из-за этого известия я и сорвалась сюда.

Я снова посмотрел на её лицо. В её взгляде горела затаённая тревога.

— Мы скрываем это от Киллиана, — шёпотом произнесла она, и по моей коже промчался мороз от интонации. — Он не должен ничего узнать. Ни единой детали.

Мышцы спины мгновенно сковало напряжением, а Пустота глухо отозвалась на её панику.

— А если узнает? Что тогда?

— Мы не знаем, но... Опасаемся, что он пойдёт на радикальные меры. Запрёт её или начнёт использовать.

— Тебе не кажется, что пора бы поднимать шум и... хотя бы отстранить его от власти?

— Кажется. Но Виолетта молит о помощи, — со вздохом ответила Эвелин.

Костёр между нами тихо, жалобно треснул, выбрасывая в тёмное небо сноп искр. Ровно одиннадцать месяцев назад в своём кабинете Киллиан наглядно показывал мне множество вариантов страшной смерти Даниэллы. Тогда он выглядел пусть и жестоким, но всё же отцом, который отчаянно пытается избежать грядущей катастрофы и защитить своего ребёнка.

Теперь же... Теперь в рассказе Эвелин всё звучало совершенно иначе. Это больше не было попыткой избежать беды. Это выглядело как безумное желание победить, подчинить всё своей воле. Из любящего отца он превращался в расчётливого игрока, готового перекроить реальность.

— Так а что Каин? — глухо спросил я.