Рассвет Элларии

Однажды днём он без объяснений отвёл меня на закрытую тренировочную площадку королевской гвардии. Там был чистый белый снег, зеркальный лёд и боевое оружие. Мы яростно, до седьмого пота тренировались почти два часа. Из пяти тренировочных поединков на скользких досках я проиграла три, но даже от поражений я получала колоссальное удовольствие. Потому что Роберт по-прежнему дрался со мной как с сильным, опасным бойцом, но теперь чувствовал меня гораздо лучше, и страха я не испытывала. После изматывающей тренировки мы устало разместились на деревянном ограждении арены и пили обжигающий, ароматный ягодный отвар из походных кружек.

— Ты стала ощутимо сильнее, — заметил северянин, стирая пот со лба.

— Ты просто стал двигаться гораздо медленнее, — отозвалась я, пригубив напиток.

— Невозможно.

— Возраст, Роберт. Ничего не поделаешь.

— Мне всего двадцать семь!

— Именно об этом я и говорю. Старость.

Роберт возмущённо, но весело покачал головой.

Самым странным и ценным во всём этом затянувшемся северном отпуске было другое. Роберт никогда не спрашивал меня о Лео. Ни разу. Ни единого слова за все недели. Не задавал деликатных или неудобных вопросов, не намекал на его исчезновение, не пытался хитростью выяснить подробности. Будто этого человека и этой темы для него просто не существовало в природе. И из-за этого в один из вечеров я сама не выдержала напряжения.

Мы тихо сидели на уютной крытой террасе на окраине дворцовой территории. Низкое солнце медленно, нехотя опускалось за острые вершины гор, окрашивая снег в багровые тона. Какое-то время между нами царило полное молчание.

— Почему ты никогда не говоришь со мной о нём? — почти шёпотом спросила я, нарушая покой вечера.

Роберт долго, немигающим взглядом смотрел на далёкий горизонт, словно заранее детально готовил этот сложный ответ.

— Потому что это было бы чертовски нечестно, — ровно произнёс он.

Я нахмурилась, крепче сжимая пальцами шаль на плечах.

— Нечестно по отношению к кому?

— Ко всем нам сразу.

Резкий порыв ветра поднял колючую снежную пыль между гранитными колоннами террасы. Роберт устало опёрся локтем о спинку кресла, не поворачивая головы ко мне.

— Я не знаю всей вашей подковёрной истории. Но я слишком хорошо видел всё, что происходило с тобой. — Он немного грустно усмехнулся. — Очевидные вещи понять несложно.

Я отвела взгляд в сторону темнеющих гор. В груди неприятно и остро кольнуло.

— И что именно кажется тебе таким очевидным?

— То, что ты до безумия любишь его.

Этот ответ прозвучал настолько спокойно, обыденно и веско, что я на секунду опешила и даже не нашла, что ему ответить. Некоторое время мы молча слушали завывание ветра. А затем Роберт тихо продолжил:

— И я не прошу тебя забыть его. Я не идиот.

Эти слова окончательно и полностью обезоружили меня. Я была не готова к тому, что кто-то посторонний увидит мои кровоточащие раны — и не попытается со всей силы надавить на них ради собственной выгоды. Я постоянно искала в тепле Роберта подвох.

— Тогда... чего же ты на самом деле хочешь от меня? — тихо спросила я.

— Хочу, чтобы тебе наконец-то перестало быть так мучительно больно. И больше ничего.

Стало трудно дышать, а к глазам подступили глупые слёзы. Лео по-прежнему безраздельно жил где-то глубоко внутри меня. В каждой моей осознанной мысли, в каждом ночном кошмаре и воспоминании. Это не изменилось ни на йоту. Но здесь, на севере, рядом с Робертом... мне действительно перестало быть больно каждую секунду моей жизни. И это пугало.

***

Хрустальный сад Ригеля на окраине города по праву признавали главным чудом северных земель; побывав внутри, глупо было отрицать очевидное. Под огромным прозрачным куполом из зачарованного стекла раскинулся фантастический лес, рождённый изо льда и света. Тонкие стеклянные ветви причудливо переплетались над нашими головами, преломляя бледное сияние неба. На дне глубоких сугробов застыли диковинные ледяные цветы, напоминающие крупные звёзды. За толстыми хрустальными гранями бесновалась метель, здесь же царил первозданный покой. Прямо над куполом, окрашивая прозрачные кроны, скользило полярное сияние, разливаясь лавандовыми и зелёными полосами.

Магические сполохи выглядели безупречно, вызывая шальное желание обвинить местных мастеров в изощрённом обмане зрения.

— Не смотри так, — Роберт притормозил рядом, скрестив руки на груди.

Я слегка покосилась на него, пряча замёрзшие пальцы в складках плаща.

— Как — так?

— Будто прямо сейчас собираешься подать официальную жалобу на местную архитектуру.

— Она просто подозрительно хороша.

— Мы очень старались.

Горло обжёг тихий смешок; я поправила меховой воротник. Дни совместных прогулок научили нас разговаривать легко, без внутреннего спазма и необходимости ждать удара в спину.

Мы медленно продвигались по вычищенной дорожке. Свежий снег размеренно поскрипывал под подошвами. Роберт шёл молча, заложив руки за спину, и его внезапная замкнутость казалась подозрительной. Обычно он уходил в себя перед какими-то неприятными известиями.

— Мой дядя вчера спрашивал о тебе, — прозвучало буднично.

— В каком именно смысле?

— В самом очевидном.

Мы не замедлили шаг. Орионец упрямо смотрел на ледяные деревья перед собой, избавляя от своего пристального внимания.

— Советники тоже спрашивали, — добавил он.

— Представляю этот допрос.

— Представляешь неправильно. Они были гораздо навязчивее и жестче, чем ты можешь себе вообразить.

Губы тронула горькая усмешка, которая тут же погасла. Разум прекрасно понимал, куда неумолимо клонится этот разговор.

— И что ты им ответил?

— Ничего.

Роберт остановился, вынуждая меня повернуться к нему. Разноцветные сполохи неба дрожали в его глазах.

— Я наотрез отказался обсуждать условия нашей помолвки без твоего личного присутствия и согласия.

Мы замерли посреди стеклянного леса, разделенные лишь легким паром от дыхания.

— Роберт... — тихо начала я.

— Нет, дай мне договорить, пожалуйста. Я прекрасно знаю, что ты до сих пор любишь другого человека...

Сердце болезненно сжалось, в пересохшем горле встал вязкий ком.

— Роберт, я...

— Знаю, — его широкие плечи под меховым воротником приподнялись. — И, возможно, ты всегда будешь любить только его одного.