Страница 68 из 84
— Нет, увы… Может, по одному партбилету прошел, он ведь часто бывал в Смольном, лицо примелькалось, вот охрана и пропустила. А что до нагана, так там все чисто. Николаев приобрел это оружие в годы Гражданской войны, официально зарегистрировал в двадцать четвертом году, когда Киров еще работал в Азербайджане и в Ленинград не собирался. Николаев состоял в обществе «Динамо», стрелял в тире, на что официально получал патроны, так что тут придраться не к чему.
— Да уж, к такой благообразной истории орудия убийства приплести товарища Сталина очень трудно, — засмеялась Ирина, — остается только порадоваться, что сейчас у нас с этим стало построже и разрешения на оружие не выдают кому попало.
— Но ясности это не прибавляет. Я бы в первую очередь проверила документацию бюро пропусков, — сказала Гортензия Андреевна, — и опросила бы пост охраны, но теперь-то уже что… Время упущено, и правду, боюсь, никогда мы не узнаем.
— Историки партии утверждают, что Киров стал великой политической фигурой больше после смерти, — сказала мама. Не найдя в квартире подходящей горизонтальной поверхности, теплой и одновременно недоступной детям, она принялась нанизывать кусочки яблок на нитки, как грибы, — а при жизни это был тактик, а не стратег, то есть решал проблемы, а не создавал их. Он не имел своей политической платформы и во всем поддерживал товарища Сталина, трудно теперь сказать, из идейных соображений или по личной дружбе. Все, знавшие их обоих, в один голос утверждают, что Сталина и Кирова связывали очень теплые и доверительные отношения. После самоубийства жены Сталин сам просил Кирова приехать на похороны, и потом, бывая в Москве, Сергей Миронович останавливался у Сталина дома. Так же как и Сталин останавливался дома у Кирова, когда дважды приезжал в Ленинград. Похоже, Киров был одним из немногих людей, которыми Сталин дорожил, которым доверял и к которым был искренне привязан.
— Особенно если он был уверен, что при всей народной любви, которой Киров пользуется в Ленинграде, в масштабах страны это не та фигура, чтобы подсидеть вождя и учителя, — добавила Гортензия Андреевна.
— Потом вы учтите, что Ольга Григорьевна Шатуновская безусловно выдающаяся женщина, но все же лицо заинтересованное, поскольку пострадала от репрессий. По всем правилам, ее нельзя было включать в комиссию, — сказала Ирина.
Гортензия Андреевна только фыркнула:
— Да? А кого же тогда включать? Тогда все лица были заинтересованные, одни в одном, другие в другом. Как, впрочем, и сейчас.
— Но все же ей хотелось, наверное, опорочить товарища Сталина как следует.
— Куда уж больше?
— Не скажите! — в азарте Ирина взмахнула ножом, с которого упала тонкая полоска кожуры. — Одно дело, когда ты тиран, издаешь ужасные законы и репрессируешь подданных согласно этим законам и с помощью машины правосудия. Ты все равно великий правитель, который ведет великую страну к великой цели. А когда ты по-тихому организуешь убийство, то ты уголовный преступник, и место твое в тюрьме. Наверное, желая доказать, что Киров был убит по заказу Сталина, Ольга Григорьевна имела цель максимально унизить человека, сломавшего ей жизнь.
— И далеко не только она одна.
— Чувства эти вполне понятны, но мы с вами по прошествии полувека должны сохранять объективность. Насколько это возможно со слов тети Светы, естественно.
Поискав глазами, куда приладить готовую нитку с яблоками, мама встала на табуретку и привязала ее к бельевой веревке над потолком.
— Вы еще учтите, что у Сталина был другой метод. Или, как пишут в детективах, почерк, — произнесла она с табуретки, как с трибуны, — он предпочитал врагов уничтожать не только физически, но и морально. Ему недостаточно было убить человека, чтобы восторжествовать над ним. Надо было насладиться его мучением и унижением, а после смерти врага растоптать саму память о нем.
Ирина встала и помогла маме сойти с табуретки.
— Я согласна, что версия о причастности Сталина довольно зыбкая, если не сказать эфемерная, но справедливости ради отметим, что постановление от первого декабря наводит на определенные подозрения. Представьте, что мы с вами Сталин, Калинин и Енукидзе. Сидим такие в Кремле, пьем чаек, и вдруг как гром среди ясного неба: товарищ Киров убит! Мы в шоке, но, поскольку главные лица в государстве, должны как-то реагировать. Что мы сделаем в первые часы? Наверное, объявим режим повышенной готовности, потому что если это дело рук террористов, то на одном убийстве они могут и не остановиться. Чтобы действительно запугать и деморализовать население, нужна целая серия громких преступлений, желательно со многими жертвами. Поэтому мы первым делом поднимем в ружье всю милицию и воинские части. Потом издадим какое-нибудь воззвание или выступим с речью, где сообщим, что смерть вырвала из наших рядов, но красное знамя у нас из рук никому не вырвать. Ну в таком духе. Дальше мы, понимая, что режим повышенной готовности не может продолжаться вечно, примем законы, усиливающие безопасность населения и нашу с вами. Например, запретим свободное ношение оружия, ужесточим охрану правительственных объектов и предприятий оборонного значения. Если мы вдруг люди гуманные, то усилим охрану детских учреждений и больниц. О том, чтобы надругаться над законностью, мы, возможно, тоже подумаем, но не в первые часы после убийства члена политбюро. Это злосчастное постановление по логике событий должно было быть опубликовано числа хотя бы десятого или даже позже, когда следствие уже доказало, что убийство — дело рук террористической организации.
— Ира, ты, пожалуй, права, — сказала мама, вдевая нитку в иголку, из-за дальнозоркости вытянув руки, — такая оперативность вызывает подозрения, что Сталин организовал убийство народного любимца, чтобы люди на пике скорби и гнева одобрили это жуткое постановление.
— Или говорит всего лишь о том, что гениальный вождь и учитель умел гениально ловить момент и чувствовать ситуацию, — усмехнулась Гортензия Андреевна.
Ирина кивнула.