Мужчина в тени

— Ну как всегда, самый интересный разговор начинается на пороге, — улыбнулся Мельников и прикрыл входную дверь. — Вы мне очень симпатичны, Ирина Андреевна, поэтому расскажу вам, чтобы вы не утонули в этом вале дешевой пропаганды, который захлестнул сейчас нашу страну. Некий сотрудник НКВД перед самой войной сбежал за границу, там бедствовал, а в пятидесятых написал злобный пасквиль «Тайная история сталинских преступлений», где выдвинул идею, что Кирова убили по приказу Сталина. Причем в тридцать четвертом году его вообще не было в стране, он служил в Испании, а вернувшись оттуда, собрал все сплетни и байки, которые неизбежно циркулируют в любом коллективе и обычно не имеют с реальностью ничего общего. И вот на основании слухов и собственных домыслов он сделал такой вывод, который с удовольствием подхватили наши враги, сначала внешние, а теперь и внутренние. Так что вы уж решайте сами, Ирина Андреевна, кому верить — предателю родины или честным советским людям.

«Фактам надо верить, а не людям», — хотелось ей сказать, но она только поблагодарила гостя за интересную информацию.

— Сколько помоев льют сейчас на нашу историю, это же уму непостижимо! — воскликнул Мельников. — Главное, откуда взялось-то? Честные на первый взгляд советские люди, еще вчера у них даешь битву за урожай, а сегодня шокирующие откровения, как Берия насиловал школьниц, а потом растворял их тела в концентрированном, более чем стопроцентном растворе серной кислоты.

— Да, это была для наркома трудная задачка, — улыбнулась Ирина, — потому что ни один раствор по определению не может быть больше, чем стопроцентный.

Мельников на секунду задумался, потом сказал: «А и правда!» — и тоже засмеялся.

— Хотя, конечно, для советской науки нет пределов и границ, — сказала Ирина. — Под дулом револьвера ученые что-нибудь придумали бы.

— Точно-точно! Что ж, Ирина Андреевна, спасибо вам за вечер.

С этими словами Мельников ушел, а Ирина, посмеиваясь, закрыла дверь на все замки.

Вдруг она зацепилась за слово «антисоветский», которое сегодня много раз прозвучало из уст полковника. Затасканное, привычное, незаметное слово, как галька на морском берегу. Но если вдуматься, что оно означает? Что клеймят антисоветчиной?

Когда это слово вообще появилось на свет? По логике, сразу по установлению советской власти, ведь если есть советский, то должен быть и антисоветский. Но как-то оно пряталось в тени вредителей и врагов народа, террористов и троцкистов-зиновьевцев и вышло на первый план только после того, как эти термины приобрели нехороший, кровавый оттенок.

Столько придумано новых слов, а зачем? Правду всегда можно выразить старыми словами. Она не нуждается в специальных терминах. Это ложь заклеивает рот правде ярлыками, а правда бьет ложь фактами. И вопрос Мельникова, кому верить, как бы правильный, но по сути демагогия. Предатель может сказать правду, пусть и из самых гнусных побуждений, а советский человек — соврать. С прекрасными намерениями, самыми высокими мотивами, не ради собственной выгоды, но соврать.

«Антисоветчик, надо же, жизнь прожила, а не замечала, какое это идиотское слово, — усмехнулась Ирина, — что означает? Почему нельзя просто сказать — лгун, клеветник, злопыхатель? Великий и могучий русский язык где? Неужели во всем его богатстве подходящего определения не нашлось? Пожалуй, что так. Антисоветчина — это, если вдуматься, очень тонкая вещь. Такая как бы не ложь, но и не правда. Это когда ты видишь, например, холодный хлев с тощими коровами по уши в навозе, а тебе сообщают, что скоро тут будет коммунизм и современный животноводческий комплекс. И ты про навоз говоришь, а про комплекс и коммунизм нет. Нет, никто не спорит, есть откровенные злопыхатели, которые раздувают недостатки и несут чушь в угоду, может быть, своим западным хозяевам, пятая колонна, все такое. Только вот парадокс, если бы людям позволяли говорить правду, то этим клеветникам никто бы не верил. Но когда ты два часа стоишь в очереди за колбасой и в итоге ее тебе не хватило, то ты скорее поверишь тому, кто пишет, что в Союзе вообще есть нечего, чем тому, что у тебя тут изобилие и заря коммунизма».

В таких пустых размышлениях Ирина вернулась на кухню, увидела посреди нее огромный мешок яблок и с ужасом поняла, что это не просто мешок, а работа на всю неделю, причем срочная, яблоки ждать не станут.

Придется их перебрать, что покрепче — положить между оконными рамами, а остальные как-то переработать.

Чувствуя себя бедным чиновником, который выиграл в лотерею лошадь из рассказа Тэффи «Даровой конь», Ирина развязала мешок и заглянула внутрь. Так и есть, многие яблоки с бочком, значит, действовать надо быстро. Придется как минимум объявить сезон шарлотки.

* * *

Зоя надеялась утопить горе в учебе и работе, но испытанное средство сейчас помогало слабо и с каждым днем все меньше и меньше.

Дима не звонил, они не виделись, значит, получается, расстались. Выход один — забыть и жить дальше.

Зоя очень хотела последовать этому мудрому совету Лизы, только с каждым днем Дима становился все ближе и роднее. Она почти научилась не вздрагивать от каждого телефонного звонка и больше не надеялась, что Дима к ней вернется, но почему-то ненависть за то, что он ее бросил, никак не хотела рождаться в ее душе. Она думала о нем с теплом и нежностью, зная, что он любит ее и ему тоже сейчас трудно.

Она скучала по Диме, как по родному человеку, как по родителям, когда впервые поехала в пионерский лагерь, как по деду, когда он умер.

В первые дни после разрыва причина его представлялась ей ничтожной. Чтобы тени прошлого помешали влюбленным соединиться, такое бывает только в романах не самого лучшего сорта.

Казалось, Димины мама с бабушкой, произведшие на нее впечатление добрых и спокойных женщин, скоро поймут, что были неправы, что счастье их сына и внука выше старых обид. Зоя каждую секунду ждала возвращения Димы, но с каждой же секундой ей становилось яснее, что это не просто старые обиды.

В злости и ненависти было бы легче.

Чтобы хоть немного унять боль, Зоя прибегла к испытанному средству — работе, но в этот раз оно почти не помогало. На дежурствах она даже не рвалась в операционную, просто послушно выполняла задания докторов. Первая самостоятельная операция — это событие, воспоминание на всю жизнь, а ей не хотелось всю жизнь помнить, как она оперировала через силу, потому что сердце разрывалось от боли.