Страница 56 из 84
— Один стакан чаю, — решительно заявил полковник, — и все.
Ирина послушно достала из буфета латунный подстаканник с изображением Московского университета и поставила в него тонкий стакан, которым обычно отмеряла муку.
Из открытой двери в комнату донесся басовитый хохот Володи.
Мельников улыбнулся:
— Хорошо у вас, Ирина Андреевна.
— Спасибо.
Он покосился на буфет:
— Красивая картинка. Если не секрет, что на ней изображено? А то я не силен в современном искусстве.
— Трактор, — засмеялась Ирина, — дерево, мамин лак для ногтей. Художник Владимир Мостовой.
— Знакомая история. Ацетоном не снимайте, только хуже сделаете.
— Мы с Кириллом решили: подождем, пока дети подрастут, тогда уж сразу уберем весь вандализм.
— А тут и внуки.
— Дай бог.
Подумав немного, Ирина все-таки достала баночку варенья Гортензии Андреевны, хотя его следовало хранить «до белых мух». Мельников был ей симпатичен, даром что кагэбэшник.
— Ах, Ирина Андреевна, вам, вероятно, трудно сейчас в это поверить, но я скучаю по временам детского вандализма, — вздохнул Мельников, — мы с женой ведь не просто так зачастили на дачу.
— О? — вежливо удивилась Ирина.
— Да, сбегаем из дому. Если бы мне кто-то лет пятнадцать назад сказал, что настанет время — и я не смогу провести рядом с родной дочерью два выходных дня, я бы ни за что не поверил.
Ирине не хотелось признаваться полковнику КГБ, что она в курсе его семейных проблем, поэтому она сочувственно вздохнула и выразила надежду, что вскоре все наладится.
— Да что-то не похоже, — буркнул Мельников, — вот вы, Ирина Андреевна, судья, так рассудите.
Она послушно опустилась на соседнюю табуретку, и Мельников рассказал то, что и так было ей известно.
— Что нам делать, Ирина Андреевна?
Она пожала плечами:
— Сложная ситуация.
Мельников нахмурился:
— Ирина Андреевна, когда оскорбляют память вашего отца, вам остается только захлопнуть дверь перед этими людьми. Абсолютно ничего сложного. Но моя родная дочь почему-то этого не понимает. Почему-то решила, что великая любовь дает ей право якшаться со всякими подонками и клеветниками.
— Любовь — великая сила. — Ирина решила ограничиться банальностями, чтобы не возражать по существу.
— Какое там! — отмахнулся Мельников. — В ее возрасте любовь — это великая глупость, и ничего больше. Чтобы говорить о любви, надо прожить с человеком двадцать лет, чтобы жизнь вас помотала, повозила брюхом о камешки, тогда да, тогда любовь.
Ответить на это было нечего, кроме очередной банальности, поэтому Ирина просто вздохнула.
— Только дочке этого не объяснить. Она дышать не может без своего Димочки, будь он неладен.
— Так, может быть, пусть… — произнесла Ирина с осторожностью сапера.
— Да я уже и сам подумал, что пусть, — перебил Мельников, — если Зойка счастлива только с этим идиотом, то пусть. Сам-то он в общем парень хороший и не виноват, что родился в семье врагов народа. Я другого счастья ей желал, но решил, пусть лучше будет счастлива по-своему, чем меня в конце концов возненавидит.
— Мне кажется, это правильное решение.
— А старой карге, представьте, так не кажется! Стоит насмерть. Представляете, чтобы она разрешила своему прекрасному Димочке жениться на моей дочери, я должен признать все ее клеветнические измышления за правду и покаяться. Но никогда этого не будет. Ни-ког-да! — произнес Мельников по слогам и с тоской взглянул на дымящийся стакан.
Под такой разговор, конечно, не чай нужен, а коньяк. И он где-то есть, но полковник за рулем, а она еще кормит и вообще больше никогда не прикоснется к рюмке.
— Мой отец был честный человек, — сказал Мельников тихо, — он честно служил Родине, изобличал настоящих преступников и врагов. То, что он якобы фабриковал дела и отправлял на смерть ни в чем не повинных людей, — это мерзкая клевета, антисоветские бредни, не имеющие ничего общего с реальностью. И старая карга прекрасно это знает. Она знает, что муж ее был виновен в том, за что его судили и расстреляли. Больше того, она знает, что ее выслали за дело, потому что, как жена, она не могла не знать, чем занимается ее муж, и не исключено, что даже помогала ему.
«Какое-то у вас слишком идеалистическое представление о браке, — усмехнулась про себя Ирина, — совсем не обязательно, что между супругами царит полное доверие и единодушие. Очень часто бывает, что брак — это борщ, секс и до свидания».
— Полвека сидела тихо, а сейчас вдруг вылезла на волне перестройки и гласности. Присоединяет свое имя к миллионам невинно замученных в ГУЛАГе! Готовьтесь, сейчас все они полезут изо всех щелей, каждый добавит свой шматок грязи в ком антисоветчины.
Ирина с удовольствием возразила бы, но Мельников был гость, да и подливать масла в огонь его терзаний не хотелось.
— Я вам дам с собой баночку варенья, — сказала она, — дочка пусть покушает. Помочь не поможет, а все чуть полегче будет.
— Спасибо, — Мельников улыбнулся, — это намек, что мне пора идти?
— Что вы, что вы! Ни в коем случае! Просто я не знаю, как вам еще помочь.
— Выслушали, и на том спасибо.
— А может быть, пусть женятся сами по себе, да и живут, а вы просто не будете семьями общаться?
— Я думал про такой вариант, но Димочка, будь он неладен — в отличие от моей дочери, слишком хороший сын, чтобы на него пойти. А я, черт побери, тоже хороший сын и клеветать на собственного отца не намерен ни при каких обстоятельствах. В конце концов, я советский офицер, и честь для меня — это не пустой звук.
— Понимаю.
Мельников встал.
— Благодарю за чай, Ирина Андреевна, и не смею больше злоупотреблять вашим гостеприимством.
Ирина в свою очередь рассыпалась в благодарностях за яблоки. Так, во взаимных восхвалениях, они дошли до порога квартиры, как Манилов с Чичиковым, и только когда Мельников открыл входную дверь, Ирина решилась:
— Иван Николаевич, а как вы считаете: на самом деле кто убил Кирова?
Мельников обернулся и посмотрел на нее с недоумением:
— Как кто? Николаев по заданию зиновьевского центра. Это доказано, и это правда, а все остальное — гнусные антисоветские измышления, и я даже знаю, откуда у них ноги растут.
— Откуда же?