Мужчина в тени

Как только машина выехала на ровную дорогу, Женя сразу уснул у нее на руках, а Володя не сдавался. Он громко комментировал виды за окном, периодически подпевая себе, а если видел лошадь или корову, то, как добрый ребенок, должен был со всеми разделить эту радость. Мама пыталась его утихомирить, но тщетно, и Ирине впервые в жизни стало стыдно, что у нее такой невоспитанный сын.

Впрочем, Мельниковы спокойно отнеслись к буйному пассажиру.

В ответ на извинения Ирины муж сказал, что из энергичных детей вырастают самостоятельные и решительные люди, а жена с водительского места прокричала, что по сравнению с их дочкой в этом возрасте Володя просто тихоня и пай-мальчик.

После этих слов супруги синхронно вздохнули и замолчали. Ирина вдруг почувствовала от них такую волну грусти, что испугалась, все ли сейчас в порядке с этой дочкой.

— Ах, Ира, — вдруг сказал Мельников, — не сердитесь на вашего сына. Дети так быстро растут…

— Что да, то да, — вздохнула мама, — до сих пор не могу понять, как это произошло, что девочка, которой я еще вчера бантики завязывала, сегодня уже судья городского суда и у нее своих трое. Вот только что, кажется, из роддома принесла, села чаю попить, и раз! Снова пора в роддом, но уже за внуками. Как так вышло, ума не приложу…

— В молодости кажется, что время бесконечно, а когда понимаешь, что это не так, уже поздно, — Мельников грустно улыбнулся, — оно уже прошло. Ребенок уже вырос.

Ирина хотела было вместе со всеми загрустить о неумолимом ходе бытия, но тут Володя, раздосадованный тем, что взрослые отвлеклись от него, вдруг испустил сложный победный клич и выхватил из кармана на спинке переднего сиденья толстый журнал.

— Володя!!! — вскрикнули мама с Ириной в унисон.

— Ничего, пожалуйста, — сказал Мельников, — пусть порвет эту гадость, я буду только рад.

Мама наконец вынула журнал из рук Володи.

— Гадость, — заявил он с чувством глубочайшего удовлетворения, — гадость, фу!

И захохотал, то ли оттого, что узнал новое прекрасное слово, то ли просто от радости.

Мельников тоже засмеялся и небрежно сунул журнал обратно в кармашек.

— Видите, товарищи, устами младенца глаголет истина. А если серьезно, я решительно не понимаю, как можно было печатать этот жуткий пасквиль! Гласность гласностью, но совесть тоже надо иметь.

По серой обложке с винного цвета буквами наискосок Ирина опознала «Дружбу народов», и хоть не разглядела номер журнала, но сразу поняла, о каком произведении идет речь. Гадость, ага, сейчас, конечно! За этой гадостью они с мамой охотились все лето! При каждом удобном случае Ирина бегала на станцию в киоск «Союзпечати», робко надеясь, что заветный журнал с «Детьми Арбата» поступит в свободную продажу и дачники не разберут его до ее прихода. Надежды эти ни разу не оправдались. Журнал по своим тайным библиотечным каналам доставала мама, привозила на дачу в выходные и давала читать буквально из своих рук. Они с Гортензией Андреевной бдели над бедной Ириной, как два коршуна, чтобы она ненароком не испортила чужой журнал, который ждут читать еще человек двадцать. В полевых условиях приходилось глотать роман огромными кусками, и Ирина даже думала, не подождать ли, пока ажиотаж спадет, и позже прочесть книгу всю целиком, спокойно, не спеша, как и подобает читать большие романы. Да, так, безусловно, было бы правильно, но жажда узнать судьбу героев оказывалась сильнее здравого смысла.

А тут, пожалуйста, заветный журнал валяется в машине так, будто не содержит ничего интереснее повести о социалистическом соревновании двух передовых колхозов.

— Отчего же это гадость? — спросила мама тихо, но твердо. — На мой взгляд, хорошо написано.

— От этого гадость вдвойне, — отрезал Мельников, — очень красочно и убедительно показана судьба злосчастного юноши, пламенного комсомольца, которого, бедняжку, посадили за стишки. Между тем у нас за стишки никого не сажали! Сажали врагов и мразь!

Ирина с мамой переглянулись. Как-то невежливо убеждать человека, что он неправ, именно в тот момент, когда он оказывает тебе благодеяние.

— Или вы не согласны? — спросил Мельников напористо.

Подавив порыв сказать, что сажать надо не врагов и мразь, а преступников, Ирина молча пожала плечами, а мама дипломатично заметила, что ей трудно судить, потому что их семью репрессии никак не коснулись.

— Вот именно! И никого не коснулись из нормальных советских людей! — бросила Мельникова с водительского места.

— Совершенно верно. Ума не приложу, как вообще пропустили в печать этот злобный поклеп, не имеющий ничего общего с исторической правдой! Человек построил сюжет даже не на спорной версии, а на глупой частушке, а народ и уши развесил. Вот уж действительно, дураку плюнь в глаза, все божья роса!

Ирина по сути была с Мельниковым, конечно, не согласна, но больше ее сейчас занимал вопрос, почему полковник вдруг так разозлился. Он явно был разгневан больше, чем того заслуживала книга, тем более что Ирина с мамой с ним не спорили.

— Вы имеете в виду «Огурчики да помидорчики»? — спросила она мягко.

— Да, именно. Нет, на полном серьезе писать, что Кирова убили по приказу Сталина, — это значит совершенно не знать того, о чем ты собираешься поведать миру в качестве истины в последней инстанции. Киров был одним из немногих задушевных друзей Сталина, а в политическом смысле не составлял ему ни малейшей конкуренции. Версия, что якобы Кировым хотели заменить Сталина, поэтому он его убрал, — это такой собачий бред, что неудобно даже обсуждать его всерьез, а тут извольте, гласность, и этот маразм печатают на страницах уважаемого журнала.

— Да, я слышала, что Кирова убил одиночка, сумасшедший, — улыбнулась мама.

Вероятно, она надеялась успокоить полковника, но достигла прямо противоположного результата. Ирина бедром почувствовала, как Мельников от злости чуть не подпрыгнул на сиденье.

«Володя, Володя, зачем только ты вытащил этот журнал! Так хорошо ехали…» — вздохнула она, глядя на сына, который, спровоцировав конфликт взрослых, совершенно спокойно растянулся теперь у мамы на руках с довольной улыбкой.