Страница 54 из 116
Глава 24
София
Музыка в баре казалась оглушительной. Чей-то смех — издевательским. Мир продолжал существовать, пока мой замер на паузе.
— Пойдём, — сказал он наконец.
Я моргнула.
— Что?
— Пойдём отсюда. — Он встал, бросил деньги на стол — слишком много, но ему было всё равно. — Здесь слишком шумно.
Я не двигалась. Смотрела на него снизу вверх, пытаясь понять — это хороший знак или он просто хочет уйти?
— Куда?
— Куда угодно. — Он протянул мне руку. — Просто... идём.
Я взяла его руку.
Ночной город был другим.
Тише, мягче, честнее. Неоновые вывески сменились жёлтым светом фонарей. Толпы растворились, оставив редких прохожих — влюблённые парочки, одинокие собачники, бессонные бродяги вроде нас.
Мы шли молча. Его рука держала мою — крепко, уверенно, будто боялся, что я исчезну.
Я не собиралась исчезать.
— Мне нужно рассказать тебе кое-что, — сказал он, когда мы свернули к набережной. — О твоём отце. И о моём.
Я напряглась.
— Что?
— Данила нашёл информацию. — Он не смотрел на меня, смотрел вперёд, на тёмную воду реки. — О Горине. О том, что произошло пятнадцать лет назад.
Горин. Имя, которое я слышала от отца — мельком, в обрывках разговоров, в пьяных жалобах на «несправедливость мира».
— Расскажи.
И он рассказал.
О партнёрстве, которое казалось идеальным. О деньгах, которые исчезали. О воровстве, которое мой отец... нет, не мой. Горин. Игорь Горин — человек, которого отец упоминал как «друга, которого предали Северовы».
- Значит, они работали вместе в девяностые. До того, как отец ушёл в театр… - Мир покачнулся. — А откуда...
— Дэн копает глубоко. — Алекс провёл рукой по волосам. — Мой отец и твой были партнёрами. Давно, ещё до твоего рождения.
Я пыталась переварить информацию. Мой отец. Ларин. Северовы.
— Это значит...
— Это значит, что наши семьи связаны дольше, чем мы думали. — Алекс смотрел на меня серьёзно. — Но это — не наша история. Понимаешь? Это их. Их ошибки, их конфликты, их прошлое.
— А наша?
— Наша только начинается.
Мы стояли на набережной. Река текла внизу — тёмная, спокойная, вечная. Фонари отражались в воде, как упавшие звёзды.
— Расскажи мне, — сказал он. — Про предложение отца. Всё, с начала.
И я рассказала.
Мы шли, и я говорила.
О том, как отец позвонил впервые за два года. О кафе «Модильяни», о его виноватых глазах и обаятельной улыбке. О «Чайке», о Нине Заречной, о роли, которую я репетировала в голове с шестнадцати лет.
Об условии.
— Он хотел, чтобы я познакомила его с твоей семьёй, — говорила я, глядя под ноги. — Сказал, что ему нужен инвестор. Что Северовы — идеальный вариант.
— И ты?
— Я сказала, что подумаю. — Я горько усмехнулась. — Не «да», не «нет». Просто — «подумаю». Потому что часть меня хотела эту роль так сильно, что готова была...
— Что?
— Не знаю. Может, согласиться. Может, найти способ. Часть меня — та, которая всю жизнь ждала его одобрения — эта часть шептала: «Сделай это. Он наконец-то будет гордиться тобой».
Алекс молчал. Слушал.
— А потом он позвонил снова, — продолжала я. — На той крыше, после того как мы... — я запнулась. — После поцелуя. Сказал, что нашёл инвестора сам. Вернова.
— И ты узнала, кто такой Вернов.
— Да. — Я остановилась. Повернулась к нему. — И всё изменилось. Потому что это был уже не просто «познакомь меня с богатыми людьми». Это было — «помоги уничтожить семью человека, которого я...»
Я замолчала.
— Которого ты — что? — Спросил он тихо.
Река шумела внизу. Фонари мерцали. Мир ждал ответа.
— Которого я не хочу терять, — сказала я.
Мы дошли до моста.
Старый, каменный, с чугунными перилами и фонарями, похожими на стражей. Днём здесь толпились туристы. Ночью — только мы.
Алекс остановился посередине. Оперся на перила, глядя на воду.
— Я должен извиниться, — сказал он.
— За что именно?
— За всё. — Он повернулся ко мне. — За то, что обвинил тебя. За то, что сравнил с Кристиной. За то, что смотрел на тебя так, будто ты — враг.
— Ты боялся.
— Это не оправдание.
— Нет, — согласилась я. — Но это объяснение. И я... я тоже виновата.
— В чём?
— В том, что не рассказала сразу. В том, что разозлилась вместо того, чтобы объяснить. — Я подошла ближе, встала рядом с ним у перил. — Мы оба хороши.
— Два идиота.
— Два раненых идиота. — Я слабо улыбнулась. — Которые не умеют доверять.
Он смотрел на меня. Долго, внимательно. Фонарный свет падал на его лицо, превращая серо-зелёные глаза в тёмное золото.
— Мой отец научил меня, что доверие — слабость, — сказал он тихо. — Что люди всегда чего-то хотят. Что нужно бить первым, пока не ударили тебя.
— А мой научил, что любовь нужно заслужить. Что её дают за достижения, как награду. И отбирают, если ты недостаточно хорош.
— Мы оба выросли с прекрасными примерами.
— Лучшими из лучших.
Он протянул руку. Коснулся моего лица — осторожно, нежно. Его пальцы скользнули по щеке, по скуле, заправили прядь волос за ухо.
— Я не хочу быть как он, — сказал он. — Не хочу толкать людей, разрушать, использовать. Но иногда... иногда его голос в моей голове такой громкий.
— Я знаю, — прошептала я. — У меня тоже.
— Как ты с ним справляешься?
— Плохо. — Я накрыла его руку своей. — Но, может быть... может быть, вдвоём будет легче?
Он молчал. Смотрел на меня с чем-то, что было похоже на надежду — хрупкую, испуганную, но настоящую.
— Начнём с начала? — Спросил он.
— С начала — это как?
— Без прошлого. Без их историй, их конфликтов, их ошибок. — Он взял моё лицо в ладони, и я чувствовала тепло его кожи, биение его пульса. — Просто ты и я. Два человека, которые... которые хотят попробовать.
Я смотрела в его глаза. Видела страх — и смелость. Сомнения — и решимость. Всё то, что чувствовала сама.
— Начнём, — сказала я.
И поцеловала его.
Первой.
Это был другой поцелуй.
Не как на крыше — отчаянный, голодный, на грани срыва. Этот был мягким. Медленным. Как обещание, не как требование.
Мои руки легли ему на грудь. Его — на мою талию. Мы стояли на мосту, посреди ночного города, и целовались так, будто у нас было всё время мира.
Может, так и было.
Когда мы оторвались друг от друга, он прижался лбом к моему.
— Это странно, — прошептал он.
— Что?
— Не ненавидеть тебя.
Я рассмеялась — тихо, счастливо.
— Привыкнешь.