Страница 25 из 116
— А, Марина… — он кивнул, и я поняла, что он знает её. Конечно, знает. Театральный мир — деревня, где все друг друга помнят. — Жёсткая женщина. Но честная. Это редкость.
— Да.
— Маша — хорошая роль для тебя. Ты всегда… — он замолчал, подбирая слово.
— Что?
— Горела. Ты всегда горела, Софи. С детства. Помнишь, как ты в пять лет устроила спектакль для бабушки? Натянула простыню между стульями, раскрасила лицо маминой помадой и играла всех персонажей сама?
Я помнила. Помнила каждую деталь — и то, как он сидел в первом ряду (на табуретке), и смеялся, и хлопал, и кричал «браво», и я думала, что мой папа — самый лучший человек на земле.
— Зачем мы здесь? — Спросила я, потому что воспоминания — это его оружие, и я не собиралась позволить ему им воспользоваться.
Он допил эспрессо одним глотком. Поставил чашку.
— Я ставлю «Чайку».
Мой позвоночник выпрямился сам. Непроизвольно, как у собаки, учуявшей дичь.
— «Чайку»?
— В Праге. У меня теперь свой театр — маленький, камерный, но с репутацией. «Театр на Влтаве», может быть, слышала…
Слышала. Ещё бы не слышала. Театральные блоги обсуждали его постановку «Вишнёвого сада» полгода назад — радикальная интерпретация, минимум декораций, актёры играли босиком, и критики разделились пополам: гений или безумие. Оба варианта означали одно — его заметили.
— Слышала, — сказала я нейтрально.
— Премьера в сентябре. И мне нужна Нина Заречная.
Мир замер. Звуки кафе — скрежет кофемолки, чей-то смех, звон ложечки — отдалились, как будто кто-то повернул ручку громкости до минимума.
Нина Заречная. «Чайка». Чехов.
Роль, которую я репетировала в голове с шестнадцати лет. Роль, для которой я родилась — по крайней мере, мне хотелось в это верить. Нина — юная, наивная, отчаянная, сломленная и восставшая. «Я — чайка. Нет, я — актриса». Слова, которые я шептала себе по ночам, когда всё шло плохо, когда преподаватели были жестоки, когда я сомневалась, когда мир казался слишком тесным для моих амбиций.
— Нина, — повторила я. Слово вибрировало где-то в грудной клетке.
— Я хочу, чтобы это была ты, Софи. Не потому, что ты моя дочь. А потому что ты — Нина. Ты всегда ею была.
Его голос — мягкий, убеждённый, и я чувствовала, как моя броня трескается, и ненавидела себя за это. Он знал, какие слова говорить. Он всегда знал.
— Ты хочешь, чтобы я бросила учёбу? Переехала в Прагу? — Я держалась за рациональность, как за спасательный круг.
— Академический отпуск. На один семестр. Марина поймёт — она сама начинала в Праге, ты знала?
Я не знала. И этот факт — маленький, случайный — лёг на чашу весов, потому что мой отец знал о моём мире больше, чем я думала. Он следил. Издалека, молча, но следил.
— Это… — я замолчала. Взяла чизкейк на вилку. Положила обратно. — Это невозможно.
— Почему?
— Потому что ты всегда исчезаешь, а мы остаемся здесь разгребать последствия. Мне было пятнадцать, когда ты пообещал роль в короткометражке. Помнишь, чем кончилось?
— Помню.
— Продюсер оказался мошенником, фильм не сняли, а я пропустила школьный спектакль, в котором у меня была главная роль. Единственная главная роль за весь год.
— Я знаю. И мне…
— И тебя не было. Тебя никогда нет, когда всё рушится.
Тишина. Он смотрел на меня, и в его глазах — моих глазах — было что-то, чего я раньше не замечала. Усталость. Не показная, не актёрская — настоящая, глубокая, залёгшая в морщинах вокруг глаз.
— Ты права, — сказал он. — Во всём права. Но, Софи, «Чайка» — это не короткометражка с мошенником. Это моя постановка. Мой театр. Мои условия. И ты — мой выбор.
Я молчала. Он ждал. Кофемолка на кухне снова взревела.
— Есть одна проблема, — сказал он наконец, и вот оно. Вот то, ради чего он пришёл. Не ради меня. Не ради отцовских чувств. Или — ради всего сразу, потому что мой отец умел совмещать искренность с расчётом так виртуозно, что границу между ними не находил даже он сам.
— Какая проблема?
— Финансирование. Театр камерный, бюджет ограниченный. Мне нужен инвестор. Серьёзный, с репутацией, с деньгами. Или…
Он замолчал.
- Или? – Строго взглянула на него, частично понимая, к чему он ведет.
- Возможно, ты согласилась бы работать без гонорара. Пойми, я очень хочу дать тебе роль, о которой ты мечтала всю жизнь. — Его голос стал жёстче. — И да, мне нужны деньги. И да, я мог бы найти другой путь. Но этот — самый очевидный для меня, и у нас мало времени. Репетиции должны начаться в июне.
Я встала. Взяла сумку. Он не двинулся — сидел, смотрел на меня снизу вверх, и на секунду показался маленьким. Не великим режиссёром, не обаятельным манипулятором — просто стареющим мужчиной в великоватой водолазке, который не умеет быть отцом, но отчаянно хочет быть режиссёром.
— Я подумаю, — сказала я.
— Софи…
— Я сказала: подумаю.
Я развернулась к выходу. Уже у двери, уже взявшись за ручку, я услышала его голос — тихий, надломленный, и в нём было что-то, отчего я остановилась.
— Северовы разрушили одного человека. Но теперь они могут помочь.
Я обернулась. Он смотрел в чашку из-под эспрессо — пустую, с тёмным кольцом на дне.
— О чем ты говоришь? — Спросила я.
Он поднял глаза.
— Подумай, Софи. И потом — поговорим.
Я вышла из кафе, и апрельский ветер ударил в лицо, и я не знала, что болит сильнее — его слова или то, что впервые в жизни я видела в его глазах не обаяние, не вину, не режиссёрский расчёт.
Это был страх.