Страница 20 из 116
После репетиции я сидела на подоконнике в коридоре, пила воду из бутылки и бездумно листала телефон. Инстаграм. Фотографии. Кристина выложила серию снимков с какой-то вечеринки — идеальный макияж, идеальный свет, идеальная пустота в глазах, которую умел видеть только тот, кто знал её близко.
Я знала не близко. Мы вращались в одних кругах — через Бэллу, через Ярослава, через неизбежное гравитационное поле Северовых, которое затягивало всех вокруг, — но дружбой это назвать было нельзя. Кристина держала дистанцию. Она вообще держала дистанцию со всеми, кроме камеры. Перед камерой она обнажалась — не телом, хотя и этого хватало, — а чем-то более глубоким, более болезненным. Я видела её последнюю съёмку для глянцевого журнала: черно-белая серия, хрупкость, трещины, красота на грани разрушения. Фотограф был гением. Или Кристина была гением. Или они оба просто хорошо понимали боль.
Телефон завибрировал в руке.
Снова не сохранённый номер, но я его знаю наизусть, мне не нужно его подписывать, он впечатался в память, как родимое пятно, которое невозможно свести.
Я смотрела на экран три гудка. Четыре. Пять.
Нажала «принять».
— Алло.
— Софи! — Голос тёплый, бархатный, с лёгким акцентом — не настоящим, приобретённым, как дорогие привычки приобретаются за границей.
— Чего ты хочешь, папа?
Слово «папа» вышло из меня, как заноза — болезненно, неохотно, оставляя след.
— Софи…Ты злишься. И правильно. Я заслуживаю.
— И ты никогда не звонишь просто так.
Ещё одна пауза. Длиннее.
— Это правда, — сказал он тихо. — Я не звоню просто так. Но это не значит, что я не хочу тебя видеть. Одно не исключает другого. И предстоящий разговор не менее важен, чем тот, что между нами произошел.
Логика манипулятора — безупречная, как часовой механизм. Мой отец мог продать лёд эскимосам и убедить их, что это был их собственный выбор. Режиссёр, продюсер, визионер — так писали о нём в театральных журналах. Отец, который исчезал на годы и появлялся, когда ему что-то было нужно, — так думала о нём я.
— Кафе «Модильяни», — сказала я. — В час. Если опоздаешь на десять минут, я уйду.
— Я буду вовремя, — пообещал он.
Он положил трубку, а я ещё долго сидела на подоконнике, сжимая телефон, и смотрела в окно на двор, где студенты-первокурсники играли в бадминтон, и думала о том, что в моей жизни два типа мужчин: те, которые уходят, и те, которые возвращаются, когда им что-то нужно.
И ещё один — который проводит пальцем по твоей губе и говорит: «Спокойной ночи, рыжая».
Третий тип. Самый опасный.
«Модильяни» — маленькое кафе в переулке за Старым театром. Кирпичные стены, репродукции на стенах (угадайте чьи), кофе в толстых керамических чашках. Я пришла в двенадцать пятьдесят. Заняла столик у окна. Заказала капучино и чизкейк, который не собиралась есть, — мне нужно было чем-то занять руки.
Он пришёл без пяти час. Конечно — без пяти, не минута в минуту, не с опозданием. Идеальный тайминг. Режиссёрский.
Я увидела его через стекло — высокий, худощавый, в сером пальто не по сезону. Тёмные волосы с проседью, которой два года назад не было. Или была, но я не замечала. Резкие черты лица, которые на сцене выглядели величественно, а в жизни — измождённо. Мои глаза, мой подбородок, мои скулы — или, вернее, я носила его глаза, его подбородок, его скулы, и это бесило больше всего. Невозможно ненавидеть человека, когда видишь его в зеркале каждый день.
Он вошёл, и кафе стало меньше. Это всегда с ним происходило — любое пространство сжималось, подстраивалось, становилось его сценой.
— Софи.
Он остановился у столика и смотрел на меня — долго, жадно, как человек, который действительно скучал. И вот что самое страшное: я ему верила. В эту секунду, в это мгновение — верила. Он правда скучал. Просто скука никогда не была для него достаточной причиной, чтобы позвонить.
— Садись, — сказала я.
Он сел. Опустил глаза. Сцепил руки на столе. Длинные пальцы — пианиста или хирурга, но он стал режиссёром и резал живых людей словами, а не скальпелем.
— Я не знал, как попрощаться, — сказал он тихо. — Это не оправдание. Это правда. Я не умею прощаться, Софи. Никогда не умел. Твоя мать скажет тебе то же самое.
— Мама говорит о тебе: «Твой отец — гениальный трус». Дословно.
Он усмехнулся — горько, без обиды.
— Она всегда была точна в формулировках.
Подошёл официант. Отец заказал эспрессо и стакан воды. Я заметила, что он не смотрел в меню, — ему было всё равно, что пить. Ему было важно сидеть напротив меня и казаться человеком, который пришёл просто так. Но мы оба знали, что «просто так» не существует в его лексиконе.
— Как учёба? — Спросил он.
— Хорошо. Играю Машу. – Вру, решив, что ему незачем знать все мои новости. Он не заслуживает этого.
Его глаза загорелись. Мгновенно — как спичка.
— «Три сестры»? Кто ставит?
— Марина Андреевна Волкова.
— А, Марина… — он кивнул, и я поняла, что он знает её. Конечно, знает. Театральный мир — деревня, где все друг друга помнят. — Жёсткая женщина. Но честная. Это редкость.
— Да.
— Маша — хорошая роль для тебя. Ты всегда… — он замолчал, подбирая слово.
— Что?
— Горела. Ты всегда горела, Софи. С детства. Помнишь, как ты в пять лет устроила спектакль для бабушки? Натянула простыню между стульями, раскрасила лицо маминой помадой и играла всех персонажей сама?
Я помнила. Помнила каждую деталь — и то, как он сидел в первом ряду (на табуретке), и смеялся, и хлопал, и кричал «браво», и я думала, что мой папа — самый лучший человек на земле.
— Зачем мы здесь? — Спросила я, потому что воспоминания — это его оружие, и я не собиралась позволить ему им воспользоваться.
Он допил эспрессо одним глотком. Поставил чашку.
— Я ставлю «Чайку».
Мой позвоночник выпрямился сам. Непроизвольно, как у собаки, учуявшей дичь.
— «Чайку»?
— В Праге. У меня теперь свой театр — маленький, камерный, но с репутацией. «Театр на Влтаве», может быть, слышала…
Слышала. Ещё бы не слышала. Театральные блоги обсуждали его постановку «Вишнёвого сада» полгода назад — радикальная интерпретация, минимум декораций, актёры играли босиком, и критики разделились пополам: гений или безумие. Оба варианта означали одно — его заметили.
— Слышала, — сказала я нейтрально.
— Премьера в сентябре. И мне нужна Нина Заречная.