Страница 7 из 69
Глава 4
Я не плакала в суде ни разу за всю свою карьеру. И даже когда выигрывала дела, от которых зависела судьба детей, когда проигрывала, а проигрывала я редко, но бывало и такое. Я держала лицо, сжимала зубы, уходила в туалет и смотрела в зеркало до тех пор, пока слёзы, предательски подступавшие к глазам, не высыхали сами собой, без всякого вмешательства. Профессиональная деформация, выработанная годами, превратила меня в человека, который просто разучился плакать.
Но сейчас слёзы текут сами по себе. Они горячие, противные, стремительно размазывающие тушь по щекам. Я сижу на шатком табурете в маленькой кухне сестры и реву, закрыв лицо ладонями, не в силах остановиться.
Полина не говорит «не плачь». Она не гладит меня по голове, не предлагает выпить успокоительное и не вызывает скорую. Она просто сидит рядом на продавленном стуле и молчит и от этого её молчания становится почему-то легче, чем от любых слов. Потому что если бы она сказала «всё будет хорошо», я бы заорала на неё, выпуская наружу ту злость, которая копилась внутри весь сегодняшний день. Ничего не будет хорошо. Будет развод, суд, будет дележка квартиры, нажитой за семь лет, машины, счетов и совместных накоплений. Будут его скучные, уставшие глаза, когда он будет подписывать бумаги, даже не глядя, что там написано. Будет её улыбающаяся физиономия на снимках, где они обнимаются, и где она, моя бывшая клиентка, выглядит так, будто выиграла в лотерею.
— Что ты будешь делать? — тихо, почти шёпотом, спрашивает Полина, дождавшись, когда мой голос перестаёт дрожать.
— Сначала соберу доказательства, — говорю я, промокая лицо рукавом кофты и оставляя на светлой ткани тёмные разводы. — Чётко, холодно, без единой эмоции. Так, как учила других.
— А потом?
— А потом подам на развод.
В моём собственном голосе ни одной ноты, ни одного оттенка живого чувства. Я слышу его со стороны и узнаю, что это голос адвоката Соболевой, железный, ровный, как свежеуложенный асфальт, по которому можно ездить годами и не заметить ни одной выбоины.
— Ты его любишь? — вдруг спрашивает Полина и этот вопрос повисает в воздухе, наполненном остывшим кофе и запахом ванили.
Я зависаю. Вопрос простой, всего из трёх слов, но я не знаю, как на него ответить. Не потому, что боюсь признаться, а потому что честно не понимаю, что у меня там внутри осталось.
— Не знаю, — говорю я наконец честно, потому что врать сестре нет никакого смысла. — Я думала, что да, раньше, но сейчас… сейчас я не понимаю, что чувствую. Там внутри всё смешалось. Чувствуется даже какая-то дурацкая вина перед самой собой. Любви нет или она есть, но спряталась куда-то очень глубоко, и я её не чувствую и, возможно, больше никогда не почувствую.
— А он?
— Он, — я усмехаюсь, и эта усмешка выходит горькой и кривой. — Он, наверное, тоже не знает, любит или нет. Он привык ко мне. Я удобная: приношу деньги, не задаю лишних вопросов, не проверяю телефон, не устраиваю сцен ревности. Какая ему разница, любит он меня или нет? Я ему нужна, а «нужен» и «люблю» это совершенно разные вещи.
Полина тяжело вздыхает, обхватывая свою кружку обеими руками, будто пытаясь согреться.
— Ты поэтому не хочешь разводиться? — спрашивает она осторожно. — Боишься, что он выберет её?
Я смотрю на свои руки. На обручальное кольцо, тонкие морщинки вокруг суставов, на въевшуюся под ногти чернильную синеву от вечно текущих документов.
— Я боюсь, — говорю я медленно, подбирая слова, — что он не выберет никого. Что он останется со мной не потому, что любит, и не потому, что боится потерять, а просто потому, что ему лень уходить. Вот чего я боюсь на самом деле.
Произношу это и понимаю, что сказала главное. Не измена, не ложь, не запах чужих духов на его рубашке а это: он может предпочесть остаться, даже не любя меня, не испытывая ничего, кроме привычки, потому что ему так проще. И это осознание страшнее, чем если бы он собрал чемодан и ушёл к Алине сегодня же вечером.
Мы сидим молча. Кофе давно остыл, превратившись в горькую бурду на дне кружек. За окном, за мутным стеклом старой кухни, медленно гаснут городские огни и где-то вдалеке слышен одинокий лай собаки.
Полина встаёт первой, наливает новый кофе и ставит передо мной, осторожно пододвинув через стол.
— Ты останешься сегодня? — спрашивает она.
— Нет, — качаю головой. — Поеду домой.
— Зачем?
— Потому что если я не приеду, он поймёт, что что-то не так.
— И что с того? — Полина пожимает плечами. — Пусть понимает. Пусть знает, что ты всё видела и всё поняла. Может, ему станет стыдно.
— Нельзя, — отвечаю я твёрдо и в моём голосе наконец просыпается профессионал. — Если он поймёт раньше, чем я соберу достаточное количество доказательств, он начнёт заметать следы. Удалит переписку, поставит пароль на телефон, уничтожит то, что может быть использовано против него. Наймёт хорошего адвоката. Не меня, разумеется, а другого, такого же зубастого. И тогда я не смогу доказать факт измены, а без доказательств раздел имущества будет не в мою пользу, поверь мне, я знаю, как это работает.
Полина смотрит на меня с каким-то странным выражением — жалость и восхищение мешаются в её глазах, будто она видит перед собой не сестру, а инопланетянина в человеческом обличье.
— Ты даже сейчас думаешь как адвокат, — тихо говорит она.
— А как я должна думать? — Я встаю, поправляя сбившуюся кофту и отряхивая с джинсов невидимые крошки. — Как брошенная жена, которая плачет в подушку и ждёт, когда муж одумается? Это не моя роль. Не сегодня и не сейчас.
Я иду к выходу и Полина плетётся следом, задевая плечом косяк и чертыхаясь вполголоса.
В коридоре я останавливаюсь, заметив на батарее серую мужскую рубашку, небрежно перекинутую через трубу — явно не её, Полина носит яркие цвета, а эта вещь явно принадлежит кому-то другому.
— Это чьё? — киваю на рубашку, чувствуя, как во мне просыпается привычка задавать неудобные вопросы.
— Да так, — Полина смущается, пряча глаза. — Художник один, Саша его зовут. Неважно.
— Хотя бы не женатый?
— Нет, — она качает головой. — Разведённый.
Я криво улыбаюсь кончиками губ.
— Хорошо, что не мой клиент, а то пришлось бы брать с него тройную ставку.
Полина обнимает меня на прощание, так, как умеют обнимать только сёстры, выросшие в одной комнате и делившие на двоих одну куртку в голодные студенческие годы. Я зарываюсь лицом в её волосы, пахнущие краской и растворимым кофе, и на секунду закрываю глаза.