Страница 67 из 69
Эпилог
Зал суда встретил меня знакомым запахом казённой бумаги и мебельного полироля. Запахом, который я вдыхала семнадцать лет и который, казалось, въелся в мою кожу, смешавшись с кровью и стал частью меня самой. Я сидела за столом истца, разложив перед собой документы нового дела и чувствовала, как внутри меня шевелится ребёнок. Пять месяцев, уже не просто точка на УЗИ, а живой, толкающийся комочек, который напоминал о себе каждый раз, когда я слишком долго сидела в одной позе или слишком громко разговаривала с оппонентом.
Клиенткой моей была молодая женщина лет двадцати восьми, с заплаканными глазами и дрожащими руками. Она сидела рядом, сжимая мою руку, как утопающий хватается за спасательный круг. Её муж, дородный мужчина в дорогом костюме, с адвокатом в такой же дорогой оправе очков, перешёптывался на своём месте, бросая на жену злые, колючие взгляды.
— Вера Львовна, — прошептала она, наклоняясь к моему уху, — я боюсь. А вдруг он выиграет? Вдруг судья поверит ему, а не мне?
— Выиграет? — переспросила я, чувствуя, как уголки губ поднимаются в усмешке. Той самой, старой, адвокатской, которая когда-то была моей единственной защитой. — Дорогая моя, я никогда не проигрывала дело об измене и сейчас не собираюсь начинать.
Она кивнула, но руку не отпустила, я позволила ей держаться за меня и мою уверенность. За ту холодную, стальную веру в победу, которая когда-то была моей единственной опорой, а теперь стала чем-то большим.
Судья вошла, мы встали и процесс начался. Я отвечала чётко, по делу, раскладывая факты по полочкам, как опытный плотник раскладывает инструменты перед работой.
Когда судья объявила перерыв, клиентка вышла в коридор, оставив меня одну в зале. Я сидела, прикрыв глаза, чувствуя, как ребёнок внутри снова требовательно пинается, будто торопил меня: «Мама, заканчивай быстрее, мы опаздываем на ужин».
— Можно? — раздался голос сбоку, и я открыла глаза.
Рядом стоял муж клиентки, тот самый, дородный, в дорогом костюме, с которым я только что спорила до хрипоты. Он смотрел на меня растерянно и в его глазах не было той злости, что час назад. Только усталость и какое-то неловкое, мужское смирение.
— Садитесь, — я кивнула на стул, который минуту назад занимала его жена.
Он сел, положив руки на колени, и замолчал, собираясь с мыслями как перед прыжком в холодную воду.
— Я знаю, что виноват, — сказал он наконец, глядя куда-то в пол. — Знаю, что она не простит, но я правда не хотел делать ей больно. Так получилось. Я люблю её.
— Любите? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается щемящее чувство, которое появилось во мне после того, как я сама прошла через развод. — Вы любите её, но спали с другой. На деньги, которые она зарабатывала, пока вы «задерживались на работе».
Он опустил голову, и я увидела, как его плечи дрогнули. То ли от стыда, то ли от сожалений, которые уже ничего не могли изменить.
— Я дурак, — сказал он тихо.
— Вы не дурак, — я покачала головой, чувствуя, как голос становится мягче. — Вы трус как и мой бывший муж. Вы боитесь одиночества и ответственности посмотреть правде в глаза. И поэтому вы врёте себе, ей, любовнице, да всем подряд. Но правда всё равно выходит наружу. И тогда становится больно абсолютно всем, кто окружает вас.
— Что мне делать? — он поднял голову. В его глазах блеснули слёзы, от которых у меня на секунду сжалось сердце.
— Отпустить её, — сказала я, вставая и поправляя пиджак, который уже с трудом сходился на животе. — Дать ей свободу, которую она заслуживает и попытаться стать лучше для себя.
Он кивнул, встал и вышел из зала, оставив меня одну с мыслями и ребёнком, который снова пинался, требуя внимания.
Когда процесс возобновился, судья огласила решение в пользу истицы, как я и обещала, с квартирой, машиной и компенсацией морального вреда. Клиентка плакала, обнимая меня и я гладила её по голове, чувствуя, как её слёзы падают на мой пиджак, оставляя мокрые пятна.
— Вы заслуживаете не просто свободы, — сказала я, глядя ей в глаза и чувствуя, как внутри поднимается что-то, чего раньше не было в моих профессиональных речах. — Сейчас я добыла для вас свободу, а счастье потом сами. Обещайте мне, что попробуете. Хотя бы попробуете.
— Обещаю, — всхлипнула она, сжимая мои руки.
Я вышла из зала, чувствуя, как усталость потихоньку наваливается на плечи. В коридоре меня ждали Полина с букетом роз и Андрей с коробкой конфет. Барс сидел в переноске (потому что оставить старого, больного кота одного на несколько часов было преступлением). Никита стоял с улыбкой, от которой у меня до сих пор перехватывало дыхание, несмотря на живот и все страхи и сомнения.
— Ты как? — спросил он, обнимая меня и целуя в висок.
— Устала, — я прижалась к нему, чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткань пиджака. — Но довольна. Она выиграла.
— Ты выиграла, — поправил он и я не стала спорить.
Мы вышли на улицу, где майское солнце светило так ярко, что приходилось щуриться, и я подумала о том, что жизнь удивительная штука. Она разбивает тебе сердце, отнимает надежду, заставляет плакать по ночам в подушку, чтобы соседи не слышали. А потом, когда ты совсем не ждёшь, дарит новую главу. С новыми лицами и новыми именами. У меня появился кот, который чихает по ночам, но всё равно лезет на подушку. И сестра, которая лезет в твою личную жизнь без спроса, но делает это от любви.
Я положила руку на живот, чувствуя, как внутри шевелится дочка — маленькая, ещё не рождённая, но уже любимая. И подумала о том, что когда-нибудь расскажу ей эту историю. Историю о том, что даже после самого сильного падения можно встать и увидеть свет. Даже после того, как тебя назвали холодной и нелюбящей, возможно согреться своим теплом и любовью. Своей, наконец, свободой.
— Поехали домой, — сказал Никита, открывая дверь машины.
— Поехали, — ответила я, садясь на заднее сиденье рядом с переноской, где Барс, успокоившись, засопел в три ноздри, и Полиной, которая уже отправила Андрея за мороженым, потому что беременные женщины, по её мнению, должны есть мороженое в любое время дня и ночи.
Мы ехали по вечерней Москве, слушая, как радио играет старую песню, которую я когда-то любила и забыла, и я смотрела в окно на огни города, который когда-то был мне чужим, а теперь стал почти родным.
— Вера, — Никита поймал мой взгляд в зеркале заднего вида.
— М?
— Я тебя люблю, — сказал он.