Страница 56 из 69
Глава 37
Звонок раздался в среду, в половине десятого утра, когда я сидела в своём кабинете, просматривая документы нового дела, — стандартный иск об измене, стандартная клиентка и её муж, который врал про командировки и задерживался на работе. Телефон на столе завибрировал, заставив меня оторваться от бумаг. Номер на экране был старым и до боли знакомым. Он был вбит в память мобильного ещё семь лет назад, когда я вносила его в контакты с пометкой «свекровь», даже не подозревая, что эта женщина станет мне ближе, чем собственная мать, которую я потеряла в двадцать лет.
Это была Нина Петровна. Мать Максима.
Я не брала трубку три долгих гудка, глядя на экран и чувствуя, как внутри поднимается что-то похожее на старую, забытую боль, которая, оказывается, никуда не делась. Она просто затаилась, чтобы в самый неожиданный момент напомнить о себе. Потом взяла, понимая, что избежать этого разговора всё равно не получится.
— Алло, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Вера, — голос Нины Петровны дрожал, но не от старости. От той особенной дрожи, которая бывает у людей, узнавших правду и которую они не хотели знать. — Вера, это я. Ты меня слышишь?
— Здравствуйте, Нина Петровна, — ответила я, откладывая ручку и откидываясь в кресле, чувствуя, как напряжённые плечи опускаются.
— Не надо мне «здравствуйте», — голос её сорвался, и я услышала то, чего никогда не слышала от этой железной, несгибаемой женщины, которая пережила и развал Союза, и смерть мужа, и две операции. Она начала плакать навзрыд. — Ты скажи мне правду, Вера. Всю правду. Он действительно… с той женщиной? С твоей клиенткой, которую ты разводила, которую держала за руку в суде? Это правда?
Я закрыла глаза, чувствуя, как в голове проносятся обрывки воспоминаний — серая папка, фотографии на столе, его побелевшее лицо, когда я открывала их одну за другой, его дрожащие руки и молчание, которое было красноречивее любых слов.
— Правда, Нина Петровна, — сказала я тихо. — Всё, что вы слышали, правда. Я не стала бы выдумывать такое.
— А ты не врёшь? — в её голосе прозвучала отчаянная, почти детская надежда на то, что я сейчас рассмеюсь и скажу: «Пошутила, мы помирились, всё хорошо, не волнуйтесь». — Может, вы на разводе деньги решили сэкономить, налоги там какие, а на меня грех повесили, чтобы я сына не защищала?
— Нина Петровна, — я открыла глаза и посмотрела в окно. Я явственно почувствовала, как внутри поднимается усталость.— У меня есть доказательства. Фотографии, переписки из социальной сети, чеки из гостиниц и показания свидетелей. Всё оформлено юридически грамотно и заверено нотариусом. Если хотите, приезжайте, я покажу, мне нечего скрывать. Сами увидите всё своими глазами.
Она замолчала. Я слышала, как она задыхается от собственных слёз и ничего не могла сделать, потому что утешать её было не моей обязанностью.
— Я не понимаю, — сказала она наконец, и её голос звучал глухо, как из подземелья. — Я его растила, у учила и вбивала в голову с пелёнок: будь честным, порядочным, не обманывай и не предавай. А он…
— Он вырос, Нина Петровна, — перебила я, чувствуя, что не могу слушать эту исповедь. Слишком уж тяжело мне было. — И сам выбрал, кем быть. Не вы, не я, не обстоятельства, а он сам.
— Ты не защищаешь его, — заметила она. В её голосе послышалось удивление.
— Я не защищаю, — я покачала головой, хотя она не видела этого жеста. — И не нападаю. Мне он больше не муж. Просто чужой человек, с которым меня больше ничего не связывает, кроме общей истории. И у этого чужого человека есть мать, которую он, надеюсь, хотя бы не обманывает. Хотя бы потому что мать это святое.
— Обманывает, — всхлипнула она, и я услышала, как она сморкается в платок, шмыгает носом и пытается взять себя в руки. — Меня тоже Максим обманывает. Говорит, что ты всё придумала, что ты его оклеветала из мести и хотела квартиру отжать и машину, поэтому пошла на подлог.
— Тогда почему он не оспорил решение суда? — спросила я. — Почему не подал апелляцию, не наняв другого адвоката, не потребовал экспертизы? У него было тридцать дней, Нина Петровна. Он не сделал ничего.
Она замолчала, потому что ответ был очевидным для неё. Он не оспорил, потому что знал, что проиграет. Потому что доказательства были железными и врать в суде под присягой он не решился. Совести хватило или трусости, не важно.
— Нина Петровна, — сказала я мягче, чем собиралась, чувствуя, как внутри оттаивает что-то, чему не место в этом разговоре. — Я не держу на вас зла. Вы не виноваты в том, что сделал ваш сын, это его выбор и его ошибки. Я не хочу, чтобы вы страдали из-за него. Вы хорошая женщина, и вы всегда были ко мне добра. Я этого не забыла.
— А ты? — её голос дрогнул. — Ты страдаешь, Вера? Скажи честно.
Я посмотрела в окно, где за стеклом текла обычная московская жизнь.
— Уже нет, — сказала я, чувствуя, что это не совсем правда, но достаточно близко к ней, чтобы не врать пожилой женщине, которая заслуживала лучшей участи. — Первое время да. Плакала по ночам, не спала, ходила как тень, думала, что схожу с ума. Но теперь, нет. Жизнь продолжается, Нина Петровна. Она не останавливается, даже когда хочется лечь и не вставать.
— И что теперь?
— У меня работа, — я взяла со стола ручку, покрутила её в пальцах и поставила обратно. — Клиенты, суды, победы. У меня есть сестра, которая не даёт мне раскиснуть и вы, если захотите, можете остаться в моей жизни. Но не как его мать, — я сделала паузу, подбирая слова, — а как просто Нина Петровна. Женщина, с которой мне было хорошо и тепло семь лет. Которую я уважаю и к которой привыкла.
— Спасибо, — прошептала она, и я услышала, как её голос наполнился слезами, но уже другими. Благодарными и светлыми. — Ты добрая, Вера. Я всегда это знала. Он тебя не заслужил.
— Знаю, — я позволила себе маленькую, горькую усмешку.
— А это правда, что ты беременна? — вдруг спросила она. В её голосе послышалось любопытсво.
— Правда, — ответила я, чувствуя, как рука сама собой ложится на пока ещё плоский живот.
— От Максима? — она затаила дыхание и я услышала, как она ждёт ответа.
— Не от него, Нина Петровна, — сказала я тихо, но твёрдо. — Простите, но не от Максима.
Она долго молчала после моего ответа. Затем вздохнула, как вздыхают люди, прожившие долгую жизнь и научившиеся принимать удары судьбы с достоинством.
— Береги себя, Вера, — сказала она наконец. — И ребёнка, если решишь его оставить.
— Вы тоже берегите себя, Нина Петровна, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается тепло.