Страница 50 из 69
Глава 32
Он приехал через три дня после того, как Полина проговорилась. Я не знала, что именно сестра сказала ему по телефону, не спрашивала и даже не пыталась представить тот разговор, который состоялся между ними без моего ведома. Но догадывалась, и догадка эта была не из приятных: что-то про ребёнка, про то, что отец может быть неизвестен, про то, что Вера беременна и не знает, что делать. Полина потом извинялась, плача в трубку, захлёбываясь словами и всхлипами: «Вер, прости меня, ради бога, он сам позвонил, спросил, как ты, я не подумала, я ляпнула как дура, самая настоящая дура, ты меня простишь?». Я не злилась. Да и не на что было злиться, потому что рано или поздно Максим узнал бы правду. Такие вещи не скрывают долго, особенно когда внутри тебя растёт новая жизнь, которая когда-нибудь потребует выйти наружу и предъявить свои права на существование.
Максим приехал в субботу утром, когда я пила чай с мёдом, стараясь не думать о тошноте, которая мучила меня каждое утро, будто напоминая о том, что я больше не принадлежу только себе. Я услышала звонок в дверь, подошла к глазку, посмотрела и замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле, гулко и неровно.
Он стоял на площадке. Весь мокрый от дождя и без зонта, в дорогом пальто, на котором блестели капли, с каким-то пакетом в руках. Дорогой пакет, брендовый, красный, с золотыми буквами, перевязанный лентой. Подарок, конечно. Он всегда приходил с подарками, когда чувствовал вину и нужно было загладить очередную ссору. Когда его совесть начинала подавать голос, напоминая о том, что он снова сделал больно человеку, который его любил.
Я открыла дверь, оставив цепочку накинутой. Это было чисто механическое движение и недоверие к нему, въевшееся в кровь за эти месяцы.
— Максим, — сказала я, не впуская его внутрь, ровным голосом, без приветствия и той теплоты, которая когда-то заставляла меня бросаться к нему на шею. — Что ты здесь делаешь? Мы же всё поделили, всё закончили.
— Поговорить надо, — его голос дрожал. Дрожал той мелкой, противной дрожью, которую я слышала только раз в жизни, когда он признался в измене. Он волновался и я видела это по его глазам, бегающим по сторонам, по тому, как он сжимал пакет, вцепившись в него побелевшими пальцами. Максим переминался с ноги на ногу, оставляя на коврике мокрые следы. — Вер, пожалуйста, умоляю тебя. Пять минут. Всего пять минут, и я уйду.
— У нас всё сказано в суде, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, тягучая усталость.
— Нет, не всё, пожалуйста, Вер. Не гони меня. Я пришёл не скандалить и выяснять отношения. Я пришёл поговорить, как взрослые люди.
Я смотрела на него. Он был весь мокрый, такой растерянный и до чертиков красивый. Всё такой же красивый, как в день нашей свадьбы, когда он смотрел мне в глаза и говорил, что будет любить вечно. Семь лет прошло с того дня. Семь лет лжи, которую я не замечала, потому что не хотела замечать. Дни, которые совсем недавно закончились не слезами и не разбитыми тарелками, а сухими фотографиями в серой папке, разложенными по пунктам и подпунктам.
— Заходи, — сказала я, отступая вглубь прихожей. — Но ровно пять минут. У меня дела, Максим. Я не собираюсь тратить на тебя весь день.
Он вошёл, оставляя мокрые следы на светлом паркете, который мы с ним когда-то выбирали в магазине, споря о тоне и текстуре. Остановился в прихожей, не решаясь пройти дальше, будто боялся, что я выставлю его за дверь в любую секунду, не дав договорить. Он неловко протянул как школьник, который боится, что подарок не примут.
— Это тебе, — сказал он, протягивая красный пакет.
— Не надо, — я даже не взглянула на него.
— Возьми, пожалуйста. Я… я хотел извиниться.
— Максим, — перебила я, чувствуя, как внутри закипает глухое, тупое раздражение. — Я сказала не надо. Мне не нужны твои подарки. Мне никогда не были нужны твои подарки. Я хотела только одного, чтобы ты был честен со мной. И ты даже этого не смог сделать для меня.
Я прошла на кухню, а он пошёл за мной, как привязанный. Я слышала его тяжёлые шаги. Сесть он не сел, он стоял у стола, вертя в руках пакет, не зная, куда его деть, положить или унести обратно. Я села на своё место. То самое, где сидела в ночь разговора, когда выложила перед ним фотографии, где читала его лживые записки о командировках и больных родителях и пила остывший кофе. Тогда я не спала ночами, глядя в темноту и пытаясь понять, где я свернула не туда.
— Я узнал, — начал он, наконец, глядя куда-то в угол, на мою новую кружку, белую с золотом, вместо той, которую я выкинула в мусорное ведро. — Про ребёнка. Полина сказала мне по телефону. Я позвонил узнать, как ты, а она…
— Полина много говорит, — я взяла кружку, сделала глоток чая, чувствуя, как мёд обволакивает горло. — Это её профессиональная болезнь. Она художник, ей нужно выражать эмоции.
— Это правда? — он поднял на меня свои голубые глаза. Такие знакомые и одновременно такие чужие. — Ты действительно беременна?
Я молчала, глядя в окно, где дождь стучал по стеклу, размывая очертания города и превращая его в одно большое, бесформенное пятно. Внутри было то же самое. Все более чем размыто и очень странно.
— Вер, — он шагнул ближе, почти касаясь стола. — Это мой ребёнок?
Я медленно повернулась к нему, глядя в упор и чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, требующее выхода.
— Зачем тебе это знать, Максим? — спросила я, и голос мой прозвучал глухо, как из подземелья.
— Я хочу вернуться, — выпалил он, и слова эти потекли из него, как вода из прорванной плотины. — Вер, я всё понял за эти недели. Я был дураком, я был слепым и редчайшим эгоистом. Я совершил огромную ошибку, которую буду исправлять всю жизнь, если ты дашь мне шанс. Но теперь… теперь у нас есть причина начать всё заново. Ради ребёнка и нашей семьи. Ради того, что мы строили семь лет.
— Ради ребёнка, которого ты не хотел все эти подряд? — мой голос оставался ровным, без той ядовитой насмешки, на которую он, наверное, рассчитывал. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость от этого мужчины, от его слов и обещаний, вечных попыток вернуть то, что он сам разрушил. — Максим, ты мне семь лет говорил «не время», «не сейчас», «давай подождём, пока карьера встанет на ноги». А теперь, когда я беременна, ты вдруг решил, что время пришло?
— Я изменился, — он вцепился в спинку стула, и я видела, как побелели его пальцы. — Эти три недели без тебя… я понял, что без тебя не могу. Что ты всё для меня. Что я готов на всё, лишь бы ты была рядом.