Страница 44 из 69
Глава 28
Я не ответила. Только отвернулась к окну, наблюдая, как машина въезжает в подземный паркинг дорогой гостиницы и бетонные стены сменяют ночной город. Тишина постепенно сменяет шум клубной музыки. Лифт пах стерилизацией, было как в больнице, но этот запах не пугал меня, потому что пахло здесь не лекарствами и страхом, а чистотой и деньгами, которые могут купить всё, кроме счастья.
Дверь номера закрылась за нами с мягким, почти невесомым щелчком, который прозвучал в тишине как выстрел. Я стояла посреди просторной гостиной, разглядывая дорогую мебель из тёмного дерева, огромную кровать, застеленную белоснежным бельём, и панорамное окно, открывавшее вид на ночную Москву, сверкающую тысячами огней, как ёлка на Новый год.
— Красиво, — сказала я, не зная, что ещё сказать.
— Я люблю когда всё красиво, — ответил Никита, подходя ближе и останавливаясь в шаге от меня, давая пространство и возможность передумать.
Он не торопился и не делал того, чего я боялась, когда соглашалась ехать к нему. Он стоял и мягко смотрел на меня, предоставляя мне право выбрать, сделать первый шаг или же в конце концов отступить.
— Вера, — сказал он тихо, и голос его был спокойным, почти ласковым. — Если ты передумаешь, ничего страшного, честно. Я закажу такси и ты поедешь домой. Никаких обид и никакого «ты мне должна». Просто скажи и я всё сделаю.
Я смотрела на его руки, которые могли быть нежными или грубыми, я пока не знала. На его губы, которые умели говорить правильные слова и серые и такие наглые глаза. Но сейчас вдруг ставшие серьёзными, почти испуганными тем, что он чувствовал, но не мог контролировать.
— Я не передумаю, — сказала я твёрдо и шагнула к нему сама без сомнений и оглядки на прошлое, которое осталось где-то там, за стенами этой комнаты и огнями ночного города.
Я шагнула первой и это был мой выбор. И от этого шага кружилась голова сильнее, чем от всего выпитого за вечер шампанского и виски, смешавшихся в крови в один горячий, пьянящий коктейль свободы.
Мы не говорили о том, что делаем. Никаких «давай» и «может быть». Всё случилось само как наводнение, которое не спрашивает разрешения. Помню, как он подошёл ко мне у бара, когда Полина ушла курить, и просто взял за запястье, да так, будто проверял пульс. Помню его пальцы, чуть шершавые, на внутренней стороне моего запястья, и как моё сердце, предатель, выдало себя с головой. Он усмехнулся так, что я это услышала, хотя он не издал ни звука. И сказал только одно слово: «Поехали».
В номере он не зажигал свет и слава богу, потому что при свете я бы начала слишком много думать и пытаться контролировать ситуацию. А в темноте остались только руки и кожа. Он целовал меня так, словно читал что-то давно забытое по слогам. Моя шея оказалась в его власти, он целовал меня долго, мучительно и с остановками в местах, где билась кровь. Он едва касался губами моих ключиц и только потом его губы накрыли мои не спрашивая и забирая то, что принадлежало ему. Я помню, как дрожали мои пальцы, расстёгивая пуговицы на его рубашке, и как он терпеливо ждал, не помогая, а давая мне право первой нарушить все запреты, которые я носила в себе годами. Когда мои руки скользнули ему под ткань, он вдруг отстранился и сказал в темноту: «Ты можешь не спешить». И это «не спешить» сломало меня окончательно, потому что с Максимом всё всегда было по расписанию, быстро и слишком правильно, без этого сладкого предвкушения.
Он медленно снимал с меня платье, развязывая каждую завязку так, будто разматывал бинты. Я стояла перед ним, чувствуя, как холодный воздух касается кожи, которую никто не видел так давно, и дрожала, но не от холода. Его губы прошли по моему животу, задержались на изгибе бёдер, и когда он опустился на колени, я вцепилась в его волосы и зажмурилась, потому что то, что он делал, не укладывалось ни в одну инструкцию по правильной супружеской жизни. Это было неправильно, грязно, прекрасно и я сразу же кончила, вцепившись ему в плечи, с первым же прикосновением его языка, даже не успев испугаться, что издаю слишком много звуков.
Потом он поднял меня на руки и уложил на кровать, и я почувствовала его тело сверху. Горячее, чужое и такое нужное мне. Он водил моими бёдрами, устраиваясь поудобнее, его хриплый шёпот у самого уха: «Смотри на меня», — хотя в темноте я всё равно не видела его глаз, только чувствовала его дыхание на своих губах. И когда он вошёл в меня — резко, без подготовки, которой, впрочем, уже не требовалось, я не сдержала крика. Я кричала, впиваясь ногтями ему в спину, кричала, когда он двигался внутри, наращивая темп и когда он перевернул меня на живот и вошёл снова, глубже, жестче, до хруста в позвоночнике. Я не знала, что могу так отдаваться без остатка, не думая о том, как выгляжу и не контролируя лицо, не стыдясь собственных стонов. Он брал меня и в этом «брал» не было насилия, была только правда: настоящая, грубая, без каких-либо прикрас. Он шептал мне в затылок что-то неразборчивое, и я чувствовала, как его голос вибрирует у меня между лопаток, как его пальцы сжимают мои бёдра до синяков, а моё тело отвечает каждому его движению, словно мы делали это тысячу раз.
Под утро, когда всё закончилось и он уже спал, я лежала на мокрой от пота простыне и тихо плакала. Плакала от того, что поняла вдруг со всей очевидностью: я не знала своего тела. Семь лет я была чьей-то женой, адвокатом и простой правильной девочкой и ни разу не была просто женщиной, которая кричит, потому что иначе нельзя.
Я повернулась к спящему Никите, коснулась губами его плеча. Он не проснулся, только выдохнул во сне что-то тёплое. И в этом выдохе мне вдруг почудилось прощание. Потому что такие ночи не повторяются дважды. Он был прав, это было не про жизнь.
Это было про то, чтобы вспомнить, как дышать полной грудью.