Страница 40 из 69
Глава 26
Он подошёл более чем незаметно. Я танцевала с закрытыми глазами, чувствуя, как тело постепенно оттаивает после двух недель оцепенения, напряжённые плечи опускаются, уступая ритму. Моя голова перестаёт думать и анализировать, снова и снова возвращаясь к тому утру, когда я выгоняла Максима из нашей квартиры. А когда открыла глаза, рядом уже стоял мужчина. Он мне улыбался и смотрел на меня в упор, не отводя взгляда. В его настойчивости было что-то вызывающее и одновременно притягательное.
— Можно? — спросил он, кивая на пространство передо мной, которое постепенно освобождалось, потому что танцующие расступались, чувствуя его уверенность.
— Что именно можно? — переспросила я, не понимая, о чём он.
— Присоединиться к вам, — он сделал пол шага вперёд, сокращая расстояние, но не нарушая границ.
— Полина, — я повернулась к сестре, которая должна была стоять справа от меня, но не нашла её там. Вместо неё только пустое место и чей-то забытый бокал на стойке. Оглядев зал, я заметила её голову в другом конце помещения. Она стояла рядом с высоким брюнетом в белой рубашке, что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками, и смеялась. Заметив мой взгляд, она махнула мне рукой и показала большой палец, мол, всё в порядке, развлекайся, я тебя не бросаю, просто нашла себе занятие интереснее тебя и твоей тоски.
Предательница. Но я не злилась. Даже, наверное, была благодарна, потому что остаться одной в этом шуме, среди чужих людей, под ритмы, которые сбивали с толку, было именно тем, что мне сейчас нужно.
— Похоже, вы остались одна, — мужчина улыбнулся шире, обнажая ровные белые зубы, и сделал ещё один шаг, теперь уже почти вплотную. — Я Никита. И мне очень приятно познакомиться.
— Вера, — ответила я, чувствуя, как его имя повисает в воздухе между нами. Лёгкое, почти невесомое.
— Красивое имя, — он покачал головой, будто пробуя его на вкус. — Твёрдое и уверенное. Такое, которое запоминается.
— А твоё какое? — поинтересовалась я, поднимая бровь и чувствуя, как уголки губ сами собой тянутся вверх.
— Никита значит «победитель», — он наклонился ближе, чтобы я слышала его голос сквозь музыку. — А Вера это… ну, это сама вера. Победитель и вера. Хорошая пара получается, не находите?
Я усмехнулась, чувствуя, что его самоуверенность скорее забавляет, чем раздражает.
— Вы всегда знакомитесь с женщинами с помощью таких дурацких речей? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.
— Только с красивыми, — ответил он без тени смущения. — С некрасивыми я даже не заговариваю. Зачем тратить время и слова на то, что не стоит усилий?
Он не отходил, хотя я и не приглашала его остаться. Он танцевал напротив меня пластично и слишком легко, без той дешёвой пошлости, которой грешили молодые парни по соседству, пытавшиеся прижаться к девушкам сзади, не дожидаясь согласия. Высокий, выше меня на голову, плечи широкие, трудно было сказать, спортзал это или просто хорошая генетика, да и какая разница. Волосы тёмные, чуть вьющиеся на концах, глаза серые, с лёгкой наглостью, которая не переходила в агрессию, а оставалась где-то на грани игры. Его насмешливые губы, но совсем не злые. Он точно знал, что красив, и знал, что женщины это видят. Он пользовался этим с той лёгкой, ненавязчивой уверенностью, которая приходит с опытом.
— Ты здесь одна? — спросил он, перекрикивая музыку, и перешёл на «ты» так естественно, будто мы были знакомы не пять минут, а много лет.
— С сестрой, — я кивнула в сторону головы Полины, которая уже вовсю хохотала над чем-то, что говорил её новый знакомый. — Но она ушла к какому-то типу в белой рубашке. Видимо, я ей больше не нужна.
— А ты осталась одна.
— А я осталась одна.
— Ждёшь кого-то? — он задал этот вопрос с лёгкостью, но в его серых глазах мелькнуло что-то, может быть, даже ревность к невидимому сопернику.
Я посмотрела на него долгим взглядом, чувствуя, как внутри поднимается что-то, чему я не давала воли уже много лет, похожее на надежду или на её бледную тень.
— Нет, — сказала я. В этом коротком слове прозвучало многое. Это была боль от того, что когда-то ждала и не дождалась, и облегчение от того, что больше не нужно ждать. — Больше не жду никого.
Мы выпили ещё шампанского, а потом перешли на виски. Это был его выбор, а я и не спорила, потому что виски казался мне более честным напитком. Он был горьким и тяжёлым, как мои мысли. Он пил с камнями, маленькими глотками, смакуя, как настоящий сомелье, катая жидкость по языку, прежде чем проглотить. Я пила быстро, обжигая горло и чувствуя, как алкоголь разливается по венам, делая меня смелее, легче и свободнее. Заодно опаснее, потому что контроль, который я держала годами, начинал потихоньку давать трещины.
— Ты какая-то грустная, — заметил Никита, наклоняясь к моему уху, чтобы я слышала его сквозь музыку. — Даже когда улыбаешься, в глазах всё равно грусть. Как у человека, который пережил что-то очень тяжёлое и не может об этом забыть.
— Я адвокат, — ответила я, отодвигая пустой бокал. — У нас профессиональная грусть. Она въедается в кожу, как загар, и не отмывается никаким шампунем.
— Адвокат? — он присвистнул, оценивающе оглядывая меня с головы до ног. — Криминал? Убийства? Заказные?
— Разводы, — я усмехнулась его разочарованному тону. — Измены, делёжка имущества, компенсация морального вреда. Всё то, что делает людей несчастными и заставляет их платить мне за то, чтобы я сделала их ещё несчастнее, но уже с деньгами.
— Ого, — он поднял бровь. — Сама-то замужем?
Вместо ответа я показала ему левую руку. На безымянном пальце всё ещё виднелась белая полоска, след от кольца, которое я носила семь лет. След, который не проходил уже две недели после того, как я сняла его и положила в шкатулку, даже не заплакав.
— Была, — сказала я коротко, чувствуя, как горло сжимается.
— А теперь?
— А теперь, как видишь, разведена, — я посмотрела на него с вызовом, ожидая либо сочувствия, либо неловкости, но он не проявил ни того, ни другого.
— И какой он? — спросил Никита, и в его голосе я услышала искреннее любопытство. — Твой бывший?
— Лжец, — сказала я, чувствуя, как виски развязывает язык, снимая замки, которые я держала запертыми годами. — Трус и очень красивый. Умный, но не слишком и подлый в той особенной мужской манере, когда ты не понимаешь, где заканчивается любовь и начинается расчёт.
— За что развелись? — он не отступал, а его настойчивость начинала меня одновременно и раздражать, и притягивать одновременно.