Страница 38 из 69
Глава 25
— Вер, мы идём в клуб, — объявила Полина, врываясь в квартиру без стука и даже не поздоровавшись. Будто время на приветствия было упущено ещё в прошлой жизни. — Не обсуждается, не отпрашиваешься, не говоришь «нет». Собирайся.
— Я устала, — сказала я, не отрывая взгляда от ноутбука, на экране которого мерцало исковое заявление очередной клиентки. — У меня завтра суд, Полина. Мне нужно подготовиться.
— Послезавтра, — она подошла к дивану и захлопнула крышку ноутбука с такой решимостью, будто закрывала гроб с покойником. — Я проверяла твой календарь, пока ты была в душе. Ты не выходила из дома две недели, Вера. Две недели! Ты не ела нормальную еду, питалась бутербродами и остывшим кофе, который варишь с утра и пьёшь до вечера, забывая подогреть. Ты не красилась, не расчёсывалась, не смотрела в зеркало. Ты выглядишь как героиня русской драмы на последней серии. Все страдания на лице, ни грамма радости и проблеска в жизни.
— Я и есть героиня русской драмы, — ответила я, чувствуя, как уголки губ сами собой опускаются в унылой усмешке.
— Вот именно. А посему хватит страдать. Одевайся, и мы едем, пока я не позвала на подмогу кого-нибудь на стороне.
Полина решительно открыла мой шкаф, принялась перебирать вешалки с вещами, которые висели в идеальном порядке — по цветам, сезонам и по случаям, как я и всегда любила. Она вытащила чёрное платье — то самое, которое висело с прошлого года, с корпоратива в клинике, где Максим смотрел на меня как на дорогую вещь, выставленную напоказ, а не как на женщину, которую он любит. Я не надевала его после того вечера. Оно было слишком откровенное и вызывающее для жены пластического хирурга, которая должна выглядеть респектабельно. Он не любил, когда я одевалась вызывающе. Говорил, что это портит его репутацию.
— Это платье, — сказала я, узнав его по тонкому блеску шёлка.
— Да, это платье, — Полина держала его перед собой, разглядывая с одобрением, как художник, нашедший наконец нужный оттенок для своего холста. — Ты в нём выглядишь как кинозвезда из старого французского кино — загадочная, недоступная и такая прекрасная. Надевай.
— Оно короткое, — возразила я, чувствуя, как внутри шевелится давно забытое чувство вины перед человеком, которого больше не было рядом.
— Ты что, в церковь идёшь? — Полина закатила глаза к потолку. — В клуб идёшь. Там все ходят в коротком, в длинном и вообще без ничего, если повезёт с фейс-контролем.
— Максим не любил…
— Максим больше не твоя проблема, — перебила она, сунув платье мне в руки с такой силой, будто вручала боевое знамя перед атакой. — Вер, посмотри на меня, пожалуйста. Посмотри на меня внимательно. Он спал с твоей клиенткой полгода. Он врал тебе в лицо каждый день. Он называл её тёплой, а тебя холодной. И его мнение о твоей одежде больше не имеет никакого значения. Ни сейчас, ни через год, ни через десять лет. Ты поняла меня?
Я посмотрела на платье — чёрный шёлк, мерцающий в свете лампы, тонкие бретели, вырез, открывающий ключицы. Оно помнило тот вечер и его оценивающий взгляд. Достаточно ли я скромна для его статуса, не позорю ли я его перед коллегами и партнёрами.
— Ладно, — сказала я, сминая платье в руках. — Но если я разревусь в туалете, если сломаюсь и начну плакать, ты поедешь домой со мной. Не бросишь там и не уйдёшь танцевать дальше.
— Договорились, — Полина кивнула, и в её глазах блеснула та самая решимость, которая когда-то заставила её бросить художественную школу и уйти в свободное плавание.
Клуб назывался «Терраса» — место, где стеклянные стены открывали вид на Москву-реку, сверкающую огнями набережных, где диджеи с бородами и татуировками крутили пластинки, а пластиковые лица посетителей скрывали всё, что было под ними, — усталость, одиночество и отчаянное желание забыться хотя бы на одну ночь. Мы приехали в двенадцать, когда клубная жизнь только начинала набирать обороты, и я послушно прошла через все круги этого ада. Это была длинная очередь, где девушки в коротких платьях сверлили друг друга взглядами, оценивая конкуренток, фейс-контроль, где здоровенный охранник с каменным лицом осмотрел меня с ног до головы, и шмотки, оставленные в гардеробе вместе с дневными заботами.
Внутри гремела музыка. Басы били в грудь с такой силой, что сердце начинало биться в такт, подчиняясь чужому ритму и забывая о собственном. Я шла за Полиной, лавируя между танцующими телами и чувствовала себя неуклюжей и совсем нелепой в этом платье и высоченных туфлях. Две недели дома в одной пижаме и с остывшим кофе в руках в пустой постели .Это было не лучшее начало для клубного вечера, и я уже жалела, что согласилась, ещё до того, как мы успели занять место у барной стойки.
— Два шампанского! — крикнула Полина бармену, перекрывая шум ладонью, сложенной рупором.
— Может, виски? — спросила я, чувствуя, что сладкое игристое — это не то, что нужно моей израненной душе.
— Шампанское, — она покачала головой, принимая бокалы и вручая один мне. — Ты должна расслабиться, а не напиться, понимаешь? Виски ты будешь пить дома, одна, под дождём, за просмотром старых фотографий. А сегодня только шампанское, лёгкость и никакой тяжёлой артиллерии.
Я сделала глоток. Оно было игристое, сладкое и почти невесомое. Не моё. Я всегда любила горькое, тёмное, тяжёлое как жизнь и кофе с мыслями по утрам, которые приходили по ночам и не давали спать. Но я сделала ещё глоток, подчиняясь сестре и музыке, подчиняясь этому вечеру, который должен был стать моим спасением или моим окончательным падением.
— Танцуй! — Полина потянула меня за руку в сторону танцпола, где люди двигались в едином, бессмысленном ритме, забыв о своих проблемах хотя бы на время.
— Не хочу, — ответила я, упираясь ногами в пол.
— Ты пришла в клуб, Вера. В клубе танцуют, это такой закон природы. Давай, — она улыбнулась той своей беззаботной улыбкой, которой я завидовала всю жизнь. Она не знала ни о каких сомнений. — Для меня. Сделай это для меня, если не можешь для себя.
Полина умела радоваться жизни, мелочам и новым краскам на палитре, удачным дням и без сомнения вкусному кофе. Полина умела забывать обиды и боль, которая рано или поздно приходит к каждому.
Я сделала ещё глоток шампанского и ещё один, и ещё, пока бокал не опустел. Потом поставила его на стойку и позволила сестре увлечь меня в этот водоворот тел, света и звука, в котором можно было потеряться и перестать быть собой хотя бы на несколько часов. Музыка затянула меня как то самое обещание свободы, которое я так долго искала и никак не могла найти.