Страница 33 из 69
Глава 21
Мы ехали молча. Тишина в салоне автомобиля казалась тяжелее любого крика и попытки сделать вид, что ничего не случилось. Полина сидела за рулём. Моя машина и ключи от неё, но вести я не могла, потому что руки тряслись той мелкой, противной дрожью, которую невозможно скрыть, даже если ты адвокат Соболева. И даже если за твоими плечами сотни выигранных дел и тысячи часов, проведённых в залах суда. Полина заметила эту дрожь, когда я пыталась вставить ключ в замок зажигания, молча отобрала его, сжала мои пальцы в своих и сказала только одно: «Садись на пассажирское, я повезу». Я села, пристегнулась и уставилась в окно, не в силах оторвать взгляд от убегающей назад дороги.
Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Москва блестела мокрым асфальтом, отражая в своих тёмных зеркалах красные огни светофоров, жёлтые фары встречных машин, белые витрины магазинов и синие вывески аптек, горевшие всю ночь напролёт. Город жил своей привычной, шумной, суетливой жизнью. Миллионы людей спешили по своим делам, не замечая, что на пассажирском сиденье серебристого «Мерседеса» сидит женщина, у которой только что отняли семь лет жизни, разложив их по пунктам и подпунктам в судебном решении.
— Хочешь включу музыку? — спросила Полина, сворачивая на Садовое кольцо и ловко встраиваясь в поток.
— Не хочу, — ответила я, продолжая смотреть на убегающие за окном фонари.
— Поговорить хочешь? — она бросила на меня быстрый взгляд, полный тревоги и снова уставилась на дорогу.
— Не хочу.
Она замолчала без вздохов и тех тяжёлых пауз, которые вынуждают говорить через силу. Умела молчать редкое умение для человека, который любил говорить, спорить и постоянно доказывать свою правоту. Я смотрела на её профиль. Мокрую куртку, прилипшую к плечам и волосы, слипшиеся в сосульки, краску на щеке — зелёную, ту самую, с которой она ходила уже второй день, не успевая смыть. Она вылетала из дома, когда я позвонила, не глядя в зеркало и не проверяя, как выглядит. Вылетала ко мне, потому что я была важнее всего на свете.
— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как слова царапают горло, выходя наружу.
— За что? — она удивилась, повернув голову на секунду.
— За то, что приехала и что ведёшь машину. За то, что не задаёшь лишних вопросов, когда видишь, что я не могу говорить.
— Я твоя сестра, — ответила Полина, пожав плечами, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся, не требующем благодарности. — Это моя работа, быть рядом, когда надо. Ты делала то же самое для меня тысячу раз.
Работа. У всех у нас была своя работа. Моя разводить людей, делить имущество и доказывать измены. Её же быть сестрой, художницей, той самой тихой гаванью, куда можно приплыть, когда тонешь. А у Максима работа была другой и это врать. И он делал её виртуозно, с полной самоотдачей, вкладывая душу в каждую ложь.
— Поворачивай налево, — сказала я, увидев знакомый перекрёсток. — Там быстрее, светофоров меньше.
Она послушалась и мы въехали в наш двор, где всё было таким же, как утром. Те же деревья, те же скамейки с качелями, на которых мы когда-то качались в первые месяцы после свадьбы, думая, что так будет всегда.
Квартира встретила нас тишиной, такой же густой и плотной, какой мы оставили её несколько часов назад. Она стояла нетронутой: грязные тарелки всё так же сиротливо лежали в раковине, его кружка с недопитым кофе засохла коричневой коркой на дне, моя серая папка лежала на столе без единого листа бумаги. Я вынула все документы ещё до суда, разложив их по конвертам и убрав в шкаф, подальше от чужих глаз, оставив только голый картон, как скелет и память о том, что здесь когда-то лежала чья-то жизнь, разобранная по частям.
— Проходи, — сказала я, снимая туфли у порога и ставя их на полку ровно, как делала это семь лет. Каблук к каблуку.— Я сейчас чай сделаю.
— Я помогу, — начала Полина, но я покачала головой.
— Не надо. Сиди, отдохни с дороги. Я сама.
Я ушла на кухню, включила чайник и принялась доставать кружки — две, одинаковые, белые с золотым ободком, свадебный подарок от троюродной тётки, которая не приехала на торжество, но прислала посылку с надписью «Молодым на счастье». На дне одной из кружек осталась его заварка — чёрный, засохший налёт, как клякса, которую невозможно оттереть.
Я не стала её мыть.
Я выкинула кружку в мусорное ведро, не раздумывая и не позволяя себе ни секунды сомнения. Потом достала новую, такую же белую с золотом, из того же сервиза, который хранился в шкафу на случай гостей. Заварила свежий чай, положила на тарелку печенье, то самое, коржики с корицей, которые он любил и которые я ненавидела всем сердцем, но покупала каждую неделю, потому что он просил.
— Вер, — Полина заглянула на кухню, принюхиваясь к запаху чая и корицы, и вдруг остановилась на пороге, вглядываясь в моё лицо. — Ты чего плачешь?
Я подняла руку, провела пальцами по щеке и почувствовала влагу.
— Не плачу, — сказала я, вытирая щёку тыльной стороной ладони. — Чайник закипел, пар в лицо попал.
Полина ничего не сказала, а только вздохнула и покачала головой. И в этом вздохе было столько любви и жалости, что я едва сдержалась, чтобы не разреветься в голос. Она не поверила мне, ни единому слову моей глупой лжи про чайник, ни тому, что я называла себя сильной и несгибаемой. Полина промолчала, оставляя меня наедине с моей болью и разбитым сердцем, которое отказывалось понимать, что любовь прошла, а жизнь осталась.