Страница 29 из 69
Глава 19
Коридор суда пах табаком и той особенной казённой сыростью, которая въедается в стены зданий, построенных ещё при прошлом веке. Запах мне этот был знаком семнадцать лет, но сегодня он казался особенно тяжёлым, почти удушающим, смешиваясь с ароматом дешёвого кофе из автомата, стоявшего в углу у гардероба.
Я стояла у высокого, заляпанного дождём окна, глядя на улицу, где по чёрному, блестящему асфальту неслись машины, разбрызгивая воду из луж. Шёл дождь. Тот же самый, что и дома, что и три дня назад, когда я выгоняла Максима из нашей квартиры, и мне казалось, что он преследует меня, превращая реальность в одно большое, бесформенное пятно, в котором трудно различить, где прошлое, а где будущее.
— Вер, — раздался голос за спиной, и я узнала его сразу, хотя он звучал тихо, неуверенно, с той мольбой, которую я слышала от него впервые.
Я не оборачивалась, продолжая смотреть на дождь и на свои пальцы, прижатые к холодному стеклу.
— Вер, пожалуйста, — повторил он, делая шаг ближе, и я почувствовала его запах. Мятный и аптечный, который когда-то казался мне самым лучшим на свете. — Отзовись. Хотя бы на минуту. Давай поговорим, как взрослые люди.
— Мы уже всё сказали, — ответила я, не поворачиваясь.
— Нет. Не всё. Я… — он запнулся, собираясь с духом, — я не хотел делать тебе больно. Клянусь, Вер. Никогда не хотел. Так получилось.
Я медленно повернулась, чувствуя, как каждый мускул на лице напрягается, чтобы сохранить маску спокойствия. Смотрела в его голубые и врущие глаза на протяжении последних шести месяцев.
— Не хотел делать больно? — переспросила я тихо, и голос мой дрожал, хотя я старалась держать его под контролем. — Ты спал с моей клиенткой полгода, Максим. Полгода ты врал мне в лицо, целовал на ночь, говорил «я тебя люблю» и шёл к ней. Ты дарил ей подарки на деньги, которые я заработала на её же разводе. Ты называл её тёплой, а меня холодной. И после всего этого ты говоришь мне, что не хотел делать больно?
Он опустил голову так низко, что я видела только его макушку, темные волосы, начинавшие редеть на темени, и вдруг вспомнила, как когда-то, семь лет назад, гладила их, зарывшись в них лицом, и думала, что этот момент никогда не закончится.
— Я дурак, — сказал он глухо, глядя в пол.
— Ты трус, Максим. Вот кто ты. Трус, который не смог сказать жене правду. Который предпочёл врать, прятаться и унижать меня и себя заодно. И продолжает врать даже сейчас, когда всё уже вскрылось.
— Да, — он поднял голову, и в его глазах блестели слёзы — настоящие или притворные, я больше не умела отличать. — И это тоже. Трус и дурак. Но я правда не хотел, чтобы ты страдала.
— Максим, — я вздохнула, чувствуя, как внутри всё обрывается и уходит последнее тепло, которое ещё держало меня на плаву. — Я не злюсь на тебя и не ненавижу тебя. Я просто устала, понимаешь? Я так сильно устала, что мне уже всё равно. На тебя, на неё, на этот брак, на эти семь лет. Мне просто хочется, чтобы всё это закончилось и я могла жить дальше.
— Так зачем тогда суд? — спросил он. В его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Зачем эти пять миллионов? Зачем тратить силы, если тебе всё равно?
Я горько усмехнулась и эта усмешка вышла такой же холодной, как стекло, к которому я только что прижималась лицом.
— Профессиональная привычка, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я никогда не проигрывала дело об измене, Максим. И своё собственное не собираюсь проигрывать тоже.
Он хотел что-то сказать, открыл рот, но в этот момент из зала вышла секретарша. Это была высокая, худая, с вечно недовольным лицом, и я увидела, как она смотрит на нас с тем особенным любопытством, которое бывает у людей, которые видят драму изнутри, но не имеют права вмешиваться.
— Судья почти готова, — сказала она сухо и дверь в зал заседаний почти открылась, впуская нас внутрь.
Час прошёл как пять минут. Я сидела на скамейке в коридоре, сжимая в руках телефон, и не видела ничего, кроме чёрного, пустого экрана, который отражал моё собственное, уставшее лицо. Я не читала новости, не листала ленту, не отвечала на сообщения. Я просто смотрела на чёрное стекло и думала о том, что через несколько минут моя жизнь разделится на «до» и «после», как это всегда бывает в залах суда, только на этот раз «после» касалось меня самой.
Полина прибежала за десять минут до объявления решения с мокрыми и слипшимися волосами, без зонта, в куртке, которая промокла насквозь, прилипая к плечам. Она тяжело дышала. Видимо, бежала от метро, не останавливаясь, не жалея себя.
— Ну что? — спросила она, садясь рядом и хватая меня за руку мокрыми и очень холодными пальцами.
— Ещё не объявили, — ответила я, чувствуя, как её прикосновение возвращает меня в реальность.
— Боишься? — она заглянула мне в глаза и в её взгляде было столько тревоги и любви, что у меня перехватило дыхание.
— Нет, — соврала я, и ложь эта была такой же прозрачной, как дождь за окном.
Она ничего не сказала. Только села ближе и сжала мою руку крепче, так, что пальцы заныли.
— Всё будет хорошо, — сказала она тихо, но твёрдо.
— Откуда ты знаешь? — спросила я, глядя на закрытую дверь, за которой решалась моя судьба.
— Потому что ты сильная, — её голос звучал уверенно, как приговор. — Потому что он козёл, каких поискать. Потому что справедливость, в конце концов, существует. Я в это верю.
— У меня были сотни клиенток, которые верили в то же самое, — сказала я, чувствуя, как губы предательски дрожат. — И многие из них остались с носом, потому что справедливости не существует, Полина. Есть только закон, а закон это инструмент, и кто лучше им владеет, тот и выигрывает.
— Ты лучше, — она повернулась ко мне, взяла за подбородок и заставила посмотреть в глаза. — Ты адвокат Соболева. Ты никогда не проигрывала дела об измене и сейчас не проиграешь.
Я не ответила, только сжала её руку в ответ и перевела взгляд на дверь, из которой в любую минуту могла выйти секретарша с приглашением войти. Внутри всё дрожало и переворачивалось, сжимаясь в тугой, болезненный комок .
Дверь открылась, и на пороге появилась секретарша. Всё с тем же недовольным лицом, с той же тяжёлой усталостью в глазах.
— Входите, — сказала она коротко. — Судья готова объявить решение.
Я встала, поправила пиджак и одёрнула юбку. Это было чисто механические, отработанные за годы движения, которые помогали взять себя в руки перед выходом в зал. Полина встала следом, не отпуская моей руки.
— Я с тобой? — спросила она.