Страница 24 из 69
Глава 15
Я не спала всю ночь.
Я лежала рядом с ним, чувствуя, как поднимается и опускается его грудь в такт ровному, безмятежному дыханию. Дыханию человека, которому не снятся кошмары, который не ворочается в поисках удобной позы и не просыпается каждые полчаса, проверяя, не ушла ли та, с кем он делил постель. Ему снилось что-то хорошее. Его губы трогала лёгкая улыбка, почти детская, беззащитная, и я, глядя на это лицо, освещённое светом фонарей, пробивавшимся сквозь тонкую штору, чувствовала, как внутри поднимается что-то невыносимо тяжелое.
Красивое лицо. Оно такое честно честное. Ему хочется верить безоглядно, по-глупому и вопреки всему. Но я, адвокат с семнадцатилетним стажем, выучившая наизусть все уловки лжецов и всех предателей, больше не могла позволить себе этой роскоши. Я не могла верить в красоту, которая ничего не значит.
В шесть утра, когда за окном ещё только начинало сереть, а дождь принялся накрапывать по подоконнику со скучной, монотонной настойчивостью, я встала. Прошла на кухню, сварила кофе и села у окна, глядя на мокрую улицу и лужи, в которых отражалось серое, заплаканное небо. Апрель плакал вместе со мной, но я не плакала. Я пила горький кофе и терпеливо ждала своего часа.
В семь часов из спальни, зевая и потягиваясь, вышел Максим. Он был взъерошенный, в одних трусах, с тем самым домашним, уютным видом, который тысячу раз за семь лет заставлял моё сердце биться быстрее.
— Ты чего так рано? — спросил он, щурясь от света и потирая заспанное лицо.
— Не спалось, — ответила я, не глядя на него.
— Волнуешься из-за суда? — он потянулся за кружкой, взял кофейник и налил себе.
— Да, — соврала я, и ложь вышла такой гладкой, какой не стыдился бы и он. — Из-за суда.
Он подошёл, поцеловал меня в макушку, и этот поцелуй, такой привычный и невесомый обжёг кожу, как кислота. Он сел напротив, отхлебнул моего кофе и уставился в окно на дождь, за которым когда-то очень давно, в другой жизни, мы строили планы на выходные.
Хороший муж. Заботливый и очень красивый.
Лжец.
— Максим, — позвала я, чувствуя, как внутри всё собирается в тугую пружину.
— М? — он даже не повернулся.
Я смотрела на свои руки, перебирая пальцы. Внутри меня отражалась моя собственная усталость.
— Нам нужно поговорить.
Он замер с кружкой у губ. Замер так резко, будто я приставила к его виску пистолет. В глазах мелькнуло что-то похожее на страх, не прикрытый маской цивилизованного человека.
— О чём? — спросил он, ставя кружку на стол.
— После завтрака хочу поговорить с тобой, — сказала я, поднимая на него взгляд.
Он ел нехотя. Ковырял яичницу вилкой, отодвигал от себя тарелку, придвигал обратно, жевал медленно, будто каждым кусочком давился. Бросал на меня быстрые, настороженные взгляды. Я же сидела спокойно, положив руки на колени. Адвокат Соболева готовилась к самым важным переговорам в своей жизни. Холодная голова, полное отсутствие эмоций и только факты.
Он доел наконец, убрал тарелку в мойку, вытер рот салфеткой и, вернувшись на место, уставился на меня с таким видом, будто сидел на допросе.
— Вер, ты меня пугаешь, — сказал он, и в его голосе я услышала ту ноту, которую слышала сотни раз от мужчин, которым предъявляли улики. Ноту загнанного в угол зверя, который ещё надеется договориться.
— Хорошо, — я встала, поправила кофту. — Подожди здесь.
Я ушла в спальню, открыла ящик комода, тот самый, куда он никогда не заглядывал, и достала папку. Серую, замусоленную по углам, папку с фотографиями, скриншотами, чеками с его ложью, с её улыбкой и моей болью, которую я аккуратно упаковала в бумагу, как улику для суда.
Я вернулась на кухню, держа папку перед собой и положила её на стол прямо перед ним, между тарелкой с остатками яичницы и его кружкой с недопитым кофе.
Он смотрел на папку и я видела, как его лицо меняется. Он ещё не понимает, но уже боится и чувствует, что внутри лежит нечто, что разрушит его мир до основания. Кожа стала серой, будто он постарел на десять лет за одну секунду, а на лбу выступили мелкие капельки пота.
— Что это? — спросил он, не притрагиваясь к папке.
— Открой, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, как приговор.
— Вер…
— Открой, пожалуйста, Максим.
Он открыл.
Первая фотография — он выходит из её подъезда на рассвете, кутаясь в моё кашемировое пальто, сжимая в руке стаканчик кофе. Он побелел, взял следующую, где он целует её в щёку, а она улыбается, его рука лежит на её талии, пальцы вцепились в ткань её платья.
Он закрыл папку, задвинул её на край стола и уставился в окно.
— Откуда это? — спросил он тихо.
— Неважно, — ответила я.
— Ты за мной следила? — он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела не раскаяние, а животный страх. Настоящий, животный страх человека, который понял, что его поймали. — Ты наняла детектива? Ты следила за мной?
— Я адвокат, Максим, — сказала я, скрещивая руки на груди. — Я знаю, как собирать доказательства. Я учила этому сотни женщин. Зачем мне было нанимать кого-то?
Он встал, отошёл к окну и встал ко мне спиной, глядя на мокрую улицу, по которой изредка проезжали машины, разбрызгивая воду из луж.
— Это не то, что ты думаешь, — начал он, и я услышала в его голосе те же интонации, которые сама вкладывала в уста своих клиентов, объясняя, как врать и выкручиваться. — Это совсем не то.
— Не начинай, — сказала я тихо. — Пожалуйста, Максим. Не начинай этот цирк. Мне совершенно не интересно это шоу.
— Вер, она просто… она ко мне цеплялась, — он развернулся, сделал шаг ко мне и лицо его было таким жалким и умоляющим, что любой другой на моём месте, возможно, поверил бы. — Я пытался остановиться, я хотел, но она…
— Замолчи.
— …она такая красивая, такая настойчивая! — он не слышал меня, он говорил, говорил, говорил, будто слова могли спасти его. — Я не мог отказать, потому что контракт, ты же понимаешь, клиника потеряла бы…
— Я сказала — замолчи.