Страница 11 из 69
Глава 6
Звонок телефона врывается в тишину кабинета, разрезая её на резкие, неприятные куски, похожие на осколки только что разбитого стекла.
— Вера Львовна, — голос Оксаны дрожит от беспокойства и я слышу, как она старается говорить тише, чтобы клиентка в приёмной не поняла, насколько всё серьёзно, — пришла Орлова. Говорит, что у неё нервный срыв. Боится выходить из приёмной и вообще куда-либо выходить. Плачет уже пятнадцать минут и я не знаю, что ей сказать.
— Скажите, что я сейчас выйду к ней.
Я закрываю блокнот в котором исписано всего две страницы и убираю его в глубокий ящик стола. Запираю ключом, которого у Полины нет и не будет, потому что этот ящик для самого важного, того, что я не готова показывать даже сестре.
— Ты идёшь работать? — Полина смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова. — Сейчас? После всего, что ты узнала?
— У меня график, Полина, — отвечаю я, вставая и поправляя пиджак, — и клиенты не виноваты в том, что мой муж спит с моей бывшей клиенткой. Ирина Орлова заплатила за консультацию двести тысяч, она ждала этой встречи три недели и её проблемы никуда не исчезли только потому, что у меня разваливается собственная жизнь.
Я поворачиваюсь к зеркалу, висящему на стене и внимательно себя разглядываю. Женщина в чёрном костюме с острыми, как лезвия, плечами, с поджатыми губами и холодными, ничего не выражающими глазами — адвокат Соболева, какой её видят клиенты, судьи и противники. Без единой трещины. По крайней мере внешне.
— Ты ненормальная, — говорит Полина, качая головой, но в её голосе помимо удивления слышится что-то ещё. Какое-то неохотное уважение, будто она видит во мне чужого человека и не знает, восхищаться им или бояться.
— Профессиональная деформация, — отвечаю я коротко и выхожу из кабинета, даже не взглянув на неё.
В приёмной пахнет валерианой и дешёвым кофе из автомата, а на кожаном диване сидит женщина в платье, которое стоит больше, чем моя первая машина, но с размазанной тушью, растрёпанными волосами и выражением загнанного зверя в глазах. Ирина Орлова дышит часто и прерывисто, будто только что пробежала длинную дистанцию или пытается не провалиться в паническую атаку, уже начавшуюся без её разрешения.
— Ирина, — я сажусь не за стол, как делаю обычно, а рядом с ней на диван, почти вплотную, нарушая профессиональную дистанцию, которую соблюдала всегда. — Рассказывайте мне всё по порядку.
— Он опять не пришёл ночевать, — голос у неё ломается, как у подростка на первом свидании. — Сказал, что у него совещание до полуночи, а я видела в Инстаграме фотографию из ресторана, понимаете? Фотографию, где он сидит с ней, с этой… с этой… — Она не может договорить, потому что слёзы снова заливают глаза и она закрывает лицо ладонями, как ребёнок, который разбил коленку и не знает, куда деть боль.
Я смотрю на неё и вижу в её глазах, её трясущихся руках и разбитом голосе свою собственную боль. Ту, которую я ещё не выплакала, возможно, не выплачу никогда, но которая живёт внутри меня, расползаясь, как чёрная плесень по сырой стене.
— Сделайте глубокий вдох, — говорю я, чувствуя, как мой голос становится мягче, чем обычно. — Медленно вдохните и выдохните. Я здесь, рядом с вами и мы с вами справимся. У нас есть план, я вас не брошу.
Я говорю это ей, стоящей на грани истерики, но на самом деле каждое слово адресовано мне. Потому что у неё действительно есть план — чёткий, пошаговый, отработанный на сотнях клиенток. А у меня есть только его имя, написанное на первой странице блокнота и пустой список доказательств. И муж, который спит с женщиной, плакавшей на моём плече, воспоминание о сером кафеле, который он выбирал для нашей ванной, думая, наверное, о чём-то совсем другом.
Ирина уходит через час успокоенная, с чёткой инструкцией и пониманием, что она не одна и что её история не уникальна, а значит, не смертельна. Я провожаю её до двери, жму руку и возвращаюсь в кабинет, где на столе остался остывший кофе Полины.
Сама Полина уже ушла, видимо, поняла, что сегодня я не готова разговаривать и что моё молчание тяжелее любых слов. На столе лежит записка, вырванная, судя по неровным краям, из моего же блокнота, — Полина успела стащить его, пока меня не было и на обратной стороне аккуратных линий теперь красуются её крупные каракули: «Если решишь развалиться, я рядом. Буду держать, пока не склеишься. Твоя Поля».
Я смотрю на эту записку, на неровные буквы и чуть смазанные чернила и хочу улыбнуться, потому что Полина умеет сказать то, что нужно, даже когда не знает, что нужно. Но губы не слушаются и улыбка получается кривой, жалкой пародией на ту, что была ещё вчера.
Сажусь за стол и отпираю ящик ключом, который грелся в кармане всё это время. Я достаю блокнот.
Геолокация. Телефон. Детектив.
Беру телефон, тот самый, на который пришло уведомление и который я никогда не проверяла, и открываю приложение «Локатор». Мы с Максимом подключены друг к другу уже несколько лет, идиотская функция, которой я не пользовалась ни разу, считая её либо проявлением недоверия, либо детской игрой во взрослую жизнь. «Чтобы не потеряться в большом городе», — сказал он, когда настраивал всё на моём телефоне. Я тогда подумала: какая забота, так мило. Теперь я думаю иначе, может быть, ему хотелось знать, где я нахожусь, чтобы случайно не пересечься, чтобы я не приехала в клинику в тот самый момент, когда там будет она.
Нажимаю на экра, и через секунду на карте вспыхивает точка. Зелёная, живая, обозначающая местоположение человека, которому я доверяла семь лет.
Он в клинике на месте работы. Как и сказал мне сегодня утром. Ничего подозрительного, никаких отелей, чужих квартир и тайных встреч.
Но это сейчас, а вчера или позавчера? А в прошлую среду, когда он вернулся в два часа ночи и пах не только антисептиком, но и чем-то цветочным, сладким и совершенно не больничным?