Страница 54 из 89
3
Я расплачивалась за мороженое в молочном магазине, когда в моей маленькой сумочке завибрировал телефон. Звонил Миша. Он, конечно, знал, куда я еду и зачем; знал, что этому предшествовало. Узнав о случившемся на дне рождения, он очень негодовал и всеми силами меня поддерживал, даже тогда, когда я, по слабости душевной, уверовала в правоту своих близких и стала с ним ссориться по причине «бесперспективности» наших отношений. Миша был рядом со мной почти постоянно — даром что он находился на расстоянии двух тысяч километров, в другой стране..
Как вы уже догадались, Миша — это тот человек, о котором говорил мой брат. Чуть больше года назад мы познакомились в сети — и с первых же разговоров мне стало ясно, что между нами куда больше общего, чем между мной и всеми, кого я знаю в «реальности». Мы с Мишей начали вместе делать один литературный проект и вскоре сдружились так, что и часу не могли прожить друг без друга. Бессонные ночи за перепиской — до первых птиц, телефонные разговоры, споры, шутки, нескончаемые общие темы.. Всё это привело к тому, что мы, когда появилась возможность, не смогли не встретиться. А когда встретились, стали ещё ближе. И каждая последующая встреча только убеждала нас в том, что мы ни в чём не ошиблись, кто бы там что ни говорил..
— Хочешь, покажу тебе город, где мы будем жить? — весело спросила я в микрофон наушников.
— Давай!
Я нажала на кнопку видеовызова — и передо мной на экране появился Миша, в оранжевой домашней майке. Немного лохматый (недавно проснулся), заросший самой уютной на свете бородой. Над ней под чёрными усами жила самая очаровательная улыбка. В маленьком окошке над Мишей появилась я: загоревшая, светловолосая, радостная. Переключив камеру на город, я пошла вперёд, показывая Мише улицу, горожан, магазины..
— Вон там — видишь? — продают самые вкусные глазированные сырки! — говорила я, зная Мишину любовь к сладкому. — А тут.. О! Представь себе, в этом городе есть даже памятник сплетнице! Понятно, какие тут нравы? — смеялась я.
Здесь действительно был такой памятник: это была голова хитрющей старухи с длинным высунутым языком, на котором, как на скамейке, можно было посидеть. Медный язык был вбит в землю огромным гвоздём..
Миша, как всегда, очень живо на всё реагировал.
— Да, у тебя есть все шансы стать предметом сплетен и городской знаменитостью, — внушал мне Миша. — Во-первых, там точно нет таких красивых девушек, как ты. Во-вторых, я уверен, что именно там ты напишешь свои лучшие рассказы!
— В-третьих, я надеюсь, что здесь родятся не только рассказы некоей Н., но и стихи господина М.!
— Ну, всё зависит от плодородности местных почв..
— Видишь, мы, как литературная мафия, уже начинаем делить тихий городок на зоны своего влияния.
Миша стал по-гангстерски подкручивать усы и смотреть на меня с игривым прищуром:
— Иди-ка ты сюда!
Он «соскучился по мордочке подельника» и попросил переключиться с города на меня. Мы снова увиделись, и я, поглядывая то на дорогу, то на него, продолжила свою прогулку в направлении окраины, где ждали меня дома «на выданье».
* * *
Миша стал рассказывать мне, почему он так поздно, почти на рассвете, заснул. Дело в том, что в Мишиной жизни была настоящая страсть. Поэзия. Да-да, вы не ослышались — поэзия. Без стихов Миша не жил не то что ни дня — редкий час обходился у него без рифм, точных, неточных, мужских, женских, дактилических, кольцевых, парных и так далее. Стихи были с Мишей и днём и ночью. Даже если поблизости не было никаких книг, стихи всё равно были рядом — в Мишиной большой и красивой голове жил целый улей стихов. Держу пари, вы вряд ли когда-нибудь встречали человека, который знал бы на память больше стихов, чем Миша. А если и встречали такого, то, скорее всего, это был седой профессор, интеллигент старой закалки. А Мише был двадцать один год, он был ровесником века — и вместе с тем человеком на все времена. Познакомившись с ним, вы бы счастливо распрощались со всеми стереотипами о «современной молодёжи». А главное, Миша и сам был поэтом — и поэтом хорошим. Не поверите, но не один живой классик поэзии знал Мишины стихи и называл их достойным продолжением лучших традиций. И я не шучу — всё истинно так!..
Словом, о Мише можно говорить очень и очень долго. Как знать, может, я пишу эту книгу именно для того, чтобы рассказать вам о Мише? Во всяком случае, ему здесь будет отведено немало страниц. Так же, как и вы, я не знаю, чем закончится наша с Мишей история, но разве дело в конце? Разве история, происходящая с нами, не ценна сама по себе — без учёта «перспектив» и вероятности «хеппи-энда»? Да и что такое хеппи-энд в мире, не имеющем ни конца, ни начала? Одно могу сказать точно: ни с кем мне не было так интересно, как с Мишей. А это в жизни уж точно чего-то да стоит.
Итак, Миша не спал до пяти утра по очень простой и обыденной для нас причине: он читал и писал. Читал стихи и статьи о поэзии писал заметки о стихах, думал, анализировал, сопоставлял — и теперь, как всегда, был готов поделиться всем этим со мной.
Сейчас Миша увлечённо читал русскую поэзию двадцатых годов прошлого века, писал о ней статью для одного издания, с которым сотрудничал. Было интересно сопоставить: поэзия столетней давности — и современная, двадцатые годы того века — и едва начавшиеся двадцатые века нашего. Миша с восхищением говорил о конструктивизме и стихах Сельвинского. Энергичные, сочные строки, напитанные током, эйфорией и болью первых послереволюционных лет, звучали в моих наушниках в горячем Мишином исполнении. Миша радовался своим ночным находкам и вместе с тем был возмущён. Тем, что Сельвинский — гений языка и новатор — так незаслуженно «задвинут» своим современником и оппонентом Маяковским. Мне уже не раз приходилось защищать Маяковского перед Мишей, поворачивать его и так и этак, чтобы на виду был не только затёртый бронзовый нос «агитатора». Но Миша был непреклонен. И чем больше он узнавал Сельвинского, тем резче высказывался о славе Маяковского, которую даже конец «красной эпохи» не сильно пошатнул. В этом Миша видел идеологическую инерцию и бездумную веру в старые иерархии. Согласиться с этим я не могла: одинокий, трогательный в любви и вере Маяковский был для меня поэтом не «постаментным», а настоящим, хотя и далеко не любимым.. Чтобы немного позлить Мишу, я сказала ему, что единственная площадь моего городка носит имя Маяковского. Миша зарычал, а я расхохоталась.