Страница 60 из 95
Музыка взрывается новой песней, на этот раз более медленной, и Клякса возвращается на моё плечо, хлопая крыльями по моим распущенным светлым волнам. Я медленно отступаю, тяжело сглатывая и поглаживая своего нового дракона.
— Нам пора, — голос срывается. — Бунка сказала, что лавки закрываются поздно, но я не хочу упустить наш единственный шанс.
— Точно, — говорит принц, и его лицо мрачнеет. — Значит, обратно в реальность.
Мы бродим по задним переулкам мимо лавок с диковинками и витрин с разлитым по бутылочкам звёздным светом и светящимися рунами, мимо предсказателей за маленькими круглыми столиками с картами Таро и чайными листьями. Чуть дальше среди остальных выделяется одна лавка, сверкающая фиолетовыми, серебряными и розовыми сердечками. Витрины с шоколадом заманивают нас ближе, а в центре вращается сахарная вата, наматываясь на палочки.
— Сахарная вата влюблённых, — объявляет пикси, протягивая крошечный кусочек Кляксе, который съедает его и издаёт протяжную трель. — На вкус она как любовь.
— И что это значит? — спрашиваю я.
— Её вкус подстраивается под самые сокровенные желания вашего сердца.
— Мы возьмём две, — без колебаний говорит Рубен, отсчитывая восемь бронзовых крон из маленького мешочка, который я дала ему ранее.
Продавщица вкладывает каждому из нас в руку по палочке с сахарной ватой, её слабое розовое свечение и тонкие сахарные нити мерцают в свете фонаря. Я нерешительно беру свою, чувствуя на себе взгляд Рубена, отрываю кусочек и кладу на язык.
Тёплый сливочный вкус тыквенного пирога, смешанный с мускатным орехом и чем-то, что я никак не могу распознать, расцветает у меня на языке. Он похож на пироги, которые пекла моя мама, но в нём есть что-то ещё. Что-то похожее на тот пирог, который мы с Рубеном делили той ночью.
На мгновение закрываю глаза и решаю, что это просто нелепость. Я неправильно помню, и на самом деле вкус точь-в-точь как у маминых пирогов.
Под этими вкусами скрывается что-то ещё: запах мускуса, кедра, ванили и мыла — все те запахи, с которыми я успела хорошо познакомиться за последние несколько недель, пока мы жили в такой тесноте.
Отрываю ещё один кусочек сахарной ваты, надеясь, что во второй раз вкус окажется другим, но вместо этого тыква и корица становятся ярче, а скрывающийся под ними запах усиливается, пока я больше не могу притворяться, что не узнаю его.
— Ну? — голос Рубена звучит нарочито непринуждённо, когда он спрашивает, но глаза внимательно изучают моё лицо. — Какая твоя на вкус?
Я лихорадочно ищу безопасный ответ, что-нибудь, что не выдаст неловкую правду, которую раскрыла сахарная вата.
— Тыква, — говорю я, и это не ложь, даже если не вся правда. — И корица, как в маминых пирогах.
— Для тебя звучит идеально, — бормочет он.
— А твоя? — спрашиваю, отчаянно желая отвлечь внимание от собственной сбивающей с толку реакции.
Рубен отрывает кусочек розовой сахарной ваты и кладёт в рот, а я наблюдаю, как выражение его лица сменяется от удивления к узнаванию. К его щекам приливает кровь, окрашивая их в розовый, и он быстро откусывает второй кусочек, затем третий.
— Пирог, — наконец говорит он, выдавливая единственное слово.
— Просто пирог? — допытываюсь я, потому что это кажется странно простым ответом для человека, которому доступны любые деликатесы, какие только может предложить королевство. — Какой пирог?
— Просто пирог, — твёрдо повторяет он, — и масло.
— Пирог и масло, — повторяю, нахмурившись.
— Ага. Вообще-то я не такой уж голодный. Хочешь остальное, Клякса? — спрашивает он, хотя мог бы и не утруждаться. Мой крошечный дракон уже перебирается с меня на Рубена и обкусывает края. Мне становится интересно, какой вкус у неё для него, и на секунду я клянусь, что снова чувствую запах жареных каштанов.
Я никак не могу перестать думать о реакции принца. Что он имел в виду под пирогом? Тыквенный пирог? Наш пирог? Или вообще любой пирог?
Нет. Глупо так думать. Он просто любит пироги. Да, именно так. Иначе и быть не может.
Мы уходим и спешим по тропинкам, следуя маленьким кривым табличкам, раскрашенным вручную, пока наконец не находим нужное место. В узком переулке, между лавкой зелий и цирюльней кентавра, притаилась небольшая лавка, над которой ярко-фиолетовыми буквами написано: «Дом Мистической Моны».