Страница 28 из 95
ГЛАВА 7
Я проспала весь день, проснувшись лишь для того, чтобы наскоро проглотить суп с мясом и луком, который оставила горничная. Рубен даже не пошевелился.
Только бы он не умер во сне. Он всё ещё нужен мне, чтобы разрушить заклинание.
Я наклоняюсь над краем кровати, и с губ срывается тихий вздох, когда я наблюдаю за тем, как его грудь плавно поднимается и опускается. На губах играет едва заметная улыбка. Ему что-то снится? Лицо дёргается, но улыбка не исчезает. Он выглядит таким умиротворённым.
— Просыпайся! — кричу я, отчего он едва не сваливается с матраса, а лицо искажается в недовольной гримасе.
Рубен дёргается, беспорядочно размахивая руками и ногами, и с его губ срывается возмущённый звук. Затуманенные сном глаза обводят комнату, а хмурое выражение на лице для меня слаще сахарной пудры на тартах.
Вот. Так гораздо лучше.
Потерев глаза, он выпрямляется, потягивается всем телом и заканчивает это широким зевком.
— Знаешь, на одно блаженное мгновение я и правда забыл, что ты существуешь.
— А я, к сожалению, о тебе не забыла, — огрызаюсь и пересекаю комнату. — Спускайся на кухню и поешь. Наши смены начинаются через два часа, а нам обоим ещё нужно помыться.
— Где? — его взгляд обводит комнату.
Я указываю на помятую жестяную ванну, и на его лице появляется гримаса.
— Неужели от нас действительно ожидают, что мы сможем нормально помыться в этой крошечной штуке?
— Да, — отвечаю, подходя к окну, отдёргиваю шторы и всматриваюсь в освещённый фонарями двор в поисках небольшого колодца. Вот он. — Мне нужно набрать воды и нагреть её.
— Попроси горничных приготовить тебе ванну, — предлагает он, и я закатываю глаза.
— Они, скорее всего, спят. Мы не можем звать кого-нибудь на помощь каждый раз, когда сталкиваемся с малейшим неудобством. К тому же я не против сделать всё сама.
Он ворчит, переворачивается на бок, натягивает одеяло на лицо и бормочет:
— Какой смысл вставать, если до начала работы ещё пара часов?
— Как я уже сказала, нам обоим нужно время, чтобы помыться и поесть. К пяти утра мы должны выглядеть прилично и быть готовыми к работе.
— Не выйдет. Я снова ложусь спать.
— Ладно, — уступаю я и направляюсь к двери, — но тогда весь день будешь ходить грязный и вонючий и останешься без еды. Ужин ты уже проспал.
Указываю на холодный суп и зачерствевший хлеб на столе.
— Твою одежду вчера постирали. Она сложена на сундуке.
— Надеюсь, они стирали её осторожно. Вышивка очень нежная.
— У тебя есть проблемы поважнее твоей вышивки, — с моих губ срывается короткий резкий смешок.
К тому времени, как я заканчиваю мыться и завтракаю, попутно наблюдая за комичными попытками его высочества нагреть воду для собственной ванны на очаге, мы оба уже одеты и готовы приступать к обязанностям.
Когда мы выходим из комнаты, Рубен стонет, дёргает свою уже помятую нарядную белую рубашку, а затем закатывает рукава.
— Мои волосы выглядят ужасно.
Спускаясь по деревянным ступеням, я бросаю на него взгляд через плечо.
— Нормально ты выглядишь.
— Просто нормально?
— Всем будет всё равно. А теперь запомни: ты Мариус Олдеркотт, а я твоя жена Ана.
Его взгляд опускается на мой голый палец, и он говорит:
— У тебя даже кольца нет. Моя жена никогда не ходила бы без кольца.
— Ну, вообще-то я не твоя настоящая жена, а кольца больше приняты у таких, как ты.
— Правда?
Я даже не удостаиваю его ответом. Невежественный идиот. Обручальные кольца носят только представители высшего общества.
Закатив глаза, захожу в обеденный зал, освещённый единственным фонарём и несколькими тлеющими углями в почти погасшем камине. Основной свет льётся из кухни, откуда доносится грохот кастрюль и сковородок и негромкое гудение голосов.
Я останавливаюсь в дверях, вдыхая аромат свежеиспечённого хлеба и древесного дыма, наполняющий огромную кухню.
Пахнет как дома.
Помещение огромное, раза в три больше пекарни. Вдоль дальней стены тянется огромный камин из красного кирпича, кладка поднимается до самого потолка с балками. Внутри между расколотыми поленьями пляшет пламя, а на двух железных крюках с почерневшими металлическими рычагами висят чугунные котлы с бурлящим содержимым.
Полуорк, тихо напевая, медленно поворачивает окорок на вертеле. Его коричневая льняная рубашка расстёгнута, рукава закатаны, открывая мускулистые серо-зелёные предплечья. Из нижней челюсти вверх выступают два массивных клыка, а тёмные волосы туго стянуты в хвост.
Он сосредоточенно смотрит на деревянную миску, приподнимает угол влажной ткани, чтобы проверить тесто внутри, которое уже поднялось. Затем перекладывает его в одну из двух куполообразных печей, встроенных в каменную кладку. Через щель я замечаю идеально подрумянившиеся корочки хлеба внутри, прежде чем он с грохотом захлопывает железную дверцу.
Я захожу на кухню, Рубен следует за мной, наши шаги отдаются эхом по полу. Полуорк резко оборачивается, рука тянется к ножу на поясе.
— О, вы, должно быть, э-э… Ана и Марио, верно?
— Мариус, — поправляю я. — Да.
Он окидывает нас одним взглядом и указывает на помещение для мытья посуды и гору тарелок внутри.
— Мариус может начинать там. Ана, ты займёшься омлетами.
Я смотрю на деревянный стол посреди кухни, вся поверхность которого покрыта следами от ножей и пятнами, и на стоящую там плетёную корзину с яйцами, скорлупа которых варьируется от бледно-кремовой до светло-коричневой.
— Потом нужно будет нарезать овощи. Ма сказала, ты пекарь.
— Да, — отвечаю, пока он подходит к столешницам, дерево которых от долгого использования выцвело до светло-коричневого, а в волокнах осел тонкий слой муки, и начинает раскладывать тушёное мясо по основам для пирогов. Светлеющее небо видно через два арочных окна за ними, обрамляющих полки с медными кастрюлями, почерневшими снизу, и балку с крючками, на которых висят сушёные травы и мерные чашки.
— Вы рано. Ма это понравится. Я, кстати, Тхок.
— Сын хозяйки, — предполагаю я, и он подтверждает это низким ворчанием.
Закатываю рукава, ткань собирается у локтей, и принимаюсь за работу. Здесь я в своей стихии. Половину жизни я провела на кухне, а Рубен просто стоит в дверях посудомоечной и смотрит на гору грязной посуды.