Страница 310 из 316
Бонус № 4. Что нас ждет?
Храм Вернувшегося бога в солнечных лучах казался слепящим сахарным домом, украшенным красной глазурью кровли. Он стоял посреди Расчётной улицы между строгим коричневым зданием банка, больше похожим на маленькую крепость, и светло-коричневым, немного более весёленьким зданием Жаанидыйского казначейства. Они возвышались подобно потемневшим драконьим зубам, и беленький храм, окружённый пышной зеленью парка, бросался в глаза на их фоне.
На другой стороне лежала Законодательная площадь, на которой обычно зачитывались новые указы, касавшиеся торговых и денежных дел. Небольшая круглая в плане площадь содержалась в безупречном порядке больше стараниями учреждений, находившихся на этой улице. С одной стороны к площади примыкал скромных размеров парк, со стороны улицы тянулись небольшие скверики, где прогуливались служащие и немногочисленные посетители местных служб.
Ну вот теперь ещё и прихожане.
Местечко под храм выбрал сам хайнес. Лирке казалось, что ставить дом бога на улице, где стояли лишь банки, казначейства да другие счётные заведения, неуместно. Банкирам, казначеям и другим дельцам Расчётной улицы тоже так казалось. И как только пошёл слух о закладке храма какого-то неизвестного бога на их территории, хайнесу посыпались многочисленные прошения остановить стройку. Писаки мгновенно растащили эту историю газетам, и уже через несколько дней простые горожане были уверены, что толстосумы пытаются выжить благодетельного бога с якобы своей земли.
Расчёт Риша оправдался. Вскипел народный гнев. Недавно совсем неизвестный бог стал известнее. И ещё до открытия храма у него появились первые приверженцы из числа борцов против всякого рода злоупотреблений.
— И смотри, как улица оживилась, — как-то сказал Риш жене, когда они прогуливались по той самой площади и смотрели на открывшийся храм. — Тут уже несколько столетий всё коричневое да пыльное. И ходят по улице самые скучные и зазнавшиеся особы. А теперь, — он с улыбкой кивнул на храм, — как жемчужина в золотом ожерелье.
На взгляд Лирки, храм смотрелся как детский зуб посреди старческих клыков. Да, сам храм выглядел свежо, но вот остальные здания явно проигрывали.
Видимо, заметила это не только она. Спустя несколько лет после открытия храма Расчётная улица сильно преобразилась. Зелени стало больше, на стенах банков появились держанные орнаменты и узоры, а в скверах и парке при площади зацвели цветы и появилось больше красивых кустарников. Открылись аккуратные магазинчики, которые раньше сюда вообще не допускались, и на улице стало больше жизни и меньше скучного занудства.
И всё правильно. Ведь Вернувшийся бог как раз приносит жизнь. А вернее, возвращает её туда, откуда она ушла: в души живых. А уже они оживляют всё вокруг себя.
И сегодня эта жизнь кипела вокруг храма.
Прихожан, пришедших на праздник, оказалось слишком много для скромного дома Вернувшегося бога. В прошлом году они ещё кое-как поместились внутри, а в этом алтарную часть пришлось выносить на широкие ступени храма. Часть улицы перекрыли, и собравшаяся толпа растянулась от ступеней через улицу по всей площади до самого парка. Жрица, одетая в строгое чёрное платье с серебряной вышивкой, стояла на высоком помосте в окружении празднично одетой охраны. Первые ряды занимали скамейки, на которых расположились самые видные и уважаемые из прихожан. Остальные переминались в границах, обозначенных высокими горшками с пышными цветами.
Размеренный, немного усиленный магией голос жрицы растекался по площади, и собравшиеся зачарованно слушали старую как сам мир историю ужасающих Древних войн. Каждый год хайнеси рассказывала на празднике историю одного безумства. Одного из великого множества, начавшегося с какого-то пустячка. Начавшегося с того, что один обидел, второй отомстил, и пустяковое разногласие стало неисправимо и непростительно, разросшись до настоящей войны.
Хайнеси умела рассказывать.
Она выбирала истории про друзей, братьев, сестёр, родителей и детей, возлюбленных — всех тех, кто изначально любил друг друга. Добавляла в рассказ примеры из настоящей жизни: «Как у нас всех бывало». И переходила к истории ненависти, боли и безумия. Тоже разбавляя их примерами настоящего и недавнего прошлого.
Судить древних не хотелось. Когда рядом с давней историей стоит история недавняя, становится немного страшного. Вроде ошибка вон какая была сотворена, урок всем остальным, но нет. Повторяется же. Из раза в раз. И, может, повторится ещё?
Собравшиеся погружаются в сомнения и опасения, припоминая собственные обиды и поступки. А если в будущем эта злобная гниль разрастётся до настоящей ненависти? И как подступить? Ох, не зря герои историй с ума сходили. Тут ум вскипал при воспоминании скандала с соседом. Как с ним мириться, если тот сам виноват, но первый шаг не сделает, а они двор к двору живут? Самому к примирению идти?
Сотни разных мыслей бродили в головах озабоченно хмурившихся горожан.
«Давно бы пора с братом примириться. Чё ж мы? Кровь родная, а мы… Эх!»
«С папашей бы ещё век не видался, но вот матушка… Съездить? Неужто не перетерплю пару деньков дерьмовый его характер? Мать хоть увижу. Вдруг ей плохо живётся? Сам я, правда, тоже не очень… А вдруг потому и не очень, что мысли меня эти мучают?»
«Он назвал меня трусом и зазнайкой! Не буду мириться! Но и драться с ним больше не буду…»
«Первый муж помер давно, а я, дура, всё никак обиду забыть не могу! Гулял он, а я требуют с моего Вешара, дура ревнивая. Ни в чём неповинен, а я…»
«Ну, баба у меня склочная, но сам же такую выбрал! Вечерком к ней подлащусь. Что ж мы всё друг на друга гавкаем?»
Истории жрицы были непразднично горькими, но прихожане после уходили успокоенными и смирёнными. Давние обиды выползали наружу, но смотрели на них уже иначе. Как на то, что в будущем, взращенное и вскормленное злобой, могло пожрать всё самое дорогое. И зверя этого уже держать при себе не хотелось. Решимость отказаться от обид, правда, тоже сразу не находилась, но загоралась искра желания что-то поменять, если не улучшить, то хотя бы разрешить, разобраться и окончательно оставить это в прошлом, чтобы больше никогда не возвращаться.
Так что из года в год гостей на праздник собиралось всё больше и больше.
Хайнеси умела рассказывать так, что это не звучало как проповедь или наставление. После её историй хотелось поправить собственную жизнь. Ну или хотя бы постараться не повторять прежних ошибок.