Страница 65 из 73
— Да? Когда успела? – спросил брюнет, сняв очки для того, чтобы надеть их уже на голову на манер ободка.
— Заезжали с Миком, когда мне шины прокололи, – без задней мысли бросила я.
Еще немного поглядев на улицу, я обернулась к промолчавшему в ответ Крису и увидела, что губы его чуть поджались, а уголки, дрогнув, опустились вниз. Глаза щурились не то от солнечного света, не то от какой-то эмоции, что я не смогла уловить. Но то, что он был недоволен, было как пить дать.
— Ой, – сказала я, сразу вспомнив, как накинулась на него с обвинениями в магазине. – Ладно, пойдем внутрь. Хватит стоять на солнцепеке.
Поколебавшись, я подошла довольно близко к брюнету, перехватила его под локоть и, приветливо улыбнувшись, заглянула в глаза. Пора отучать его так выразительно кукситься – хотя бы в мой адрес.
— Пойдем?
Цели я своей достигла. Глаза Криса округлились, а лицо приняло какое-то глуповатое выражение, став похожим на мордашку озадаченного кота.
— Ага, – рассеянно ответил он, и я, пользуясь охватившим его замешательством, повела парня внутрь.
— Как ты начал заниматься музыкой? – первое, что спросила я у музыканта, как только умяла свою порцию блинчиков с вишней и шоколадом. Этот вопрос давненько был мне любопытен: всегда было интересно узнавать у людей, увлеченных, горящих своим делом, то, как жизнь привела их к нему. И Крис исключением не был.
Парень, отставляя от себя опустевшую тарелку, ранее наполненную аналогичным блюдом, пожал плечами:
— Я увлекся музыкой еще лет с тринадцати. Сначала нравилось слушать кассеты и смотреть всякое по телевизору, а потом проникся и захотел заниматься этим сам. Нашел какую-то побитую гитару, начал учиться играть самостоятельно. Так и понеслось.
— И как твои родители на это отреагировали? Поддержали или, наоборот, тяжко восприняли удар в виде сына-музыканта? – шутливым тоном спросила я.
В ответ Крис вздохнул.
— Весьма неважно. Вначале отец долго ворчал, но потом все же принял мое страстное увлечение. Помню, на четырнадцатый день рождения он повез меня куда-то. Выйдя из машины, я увидел здание большущего строительного центра и подумал: «Ну, все, это атас. Сейчас купит мне набор инструментов и начнет учить забивать гвозди», – мол, пора взрослеть и становиться мужчиной. Это он, кстати, позже тоже сделал, за что я ему премного благодарен. Так вот, – продолжил Крис, подвинув к себе чайничек с чаем и чашки. – Кто же знал, что в этом строй-центре будет запрятан музыкальный отдел. Мы зашли туда – у меня дыхание перехватило! А отец и говорит: «Бери, что тебе нужно. Раз уж взялся за дело крепко, то и инструмент надо иметь соответствующий».
Направив взгляд куда-то в пространство, парень счастливо вздохнул:
— Сколько бы не сменялось у меня гитар, ту я храню до сих пор. Этот подарок на мое четырнадцатилетие стал одним из первых кирпичиков в фундаменте моей карьеры и будущего. Даже не подарок – поездка за ним. Ведь именно в тот день, выходя в обнимку с моей первой собственной гитарой из магазина, я окончательно осознал, что мой вредный, ворчливый и, казалось бы, вечно недовольный отец меня любит.
От этих слов у меня защемило в сердце.
Прежде, чем сентиментальная слеза скользнет по щеке, я спросила:
— А мама?
Крис, немного помолчав, ответил:
— А что мать? Она укатила в закат с каким-то мужчиной как раз незадолго до моего четырнадцатилетия. Я с детства был довольно сообразительным, поэтому сразу догадался, что в своей новой жизни ничего старого она видеть не захочет – ни меня, ни тем более отца. Поэтому предпочел остаться со своим стариком.
— Прости, – стушевалась я. – Не хотела бередить старые раны..
— А чего там бередить? – развел руками Крис. – До их развода я был свидетелем ужасных скандалов. Без рукоприкладства, конечно. Сначала они меня расстраивали, а потом начали жутко бесить. Я думал: «Ну и для чего вы друг друга мучаете? Ради семьи?» Смешно. Уж лучше разойтись, чем заставлять себя каждый день видеть лицо нелюбимого человека, дабы непонятно зачем поддерживать иллюзию благополучия.
Покрутив по блюдцу пустую чашку, парень продолжил:
— В то время я как раз – как не вовремя – и увлекся музыкой. Мама от этого жутко бесилась, считала, что я должен быть пай-мальчиком и прилежно учиться. Ей нравились все эти соседские детишки – те самые «сыновья маминой подруги», носящие рубашечки и посещающие дополнительные занятия по математике или шахматам. Ничего против этого не имел и не имею, но я хотел заниматься музыкой. Сначала мама была категорически против, считая это чем-то поверхностным и несерьезным. Даже отец, который вначале тоже был не в восторге, встал на мою сторону. Нет, ни в какую. Но потом она увидела, как какой-то мальчишка по телевизору с заумным видом терзает скрипку, и дала добро. Но она и представить не могла, к какой музыке я тянулся, а когда узнала, то устроила бойкот. Хотя сама, между прочим, укатила с каким-то лохматым мотоциклистом. Странная женщина..
Крис замолчал, и по его отсутствующему взгляду я догадалась, что парень снова улетел мыслями в один из пыльных моментов своего прошлого – и, видимо, не самый приятный. Желая выдернуть его оттуда, я подала голос:
— Спасибо за откровенность. Мне правда интересно узнать тебя поближе, потому что..
Внезапно Крис стрельнул в меня глазами и поднял бровь:
— Откровенность? Ты можешь легко узнать обо всем этом из любого интервью со мной. Хоть даже из предпоследнего номера городского журнала.
Я озадаченно уставилась на саркастичное лицо парня, пока тот не рассмеялся.
— Я пошутил. – Он легонько похлопал меня по коленке, сделав этот жест скорее дружеским. – Действительно, я не со многими людьми обсуждал свое детство или семью – предпочитаю обходиться рабочими моментами. Но с тобой мне это дается довольно.. легко. Но все же буду признателен, если подобного рода разговоры будут оставаться между нами.
Он улыбнулся мне одними губами и взял чайничек, чтобы наконец налить чай.
Задумчиво наблюдая, как янтарный напиток наполняет чашки, я перевела взгляд на самого Криса. Будь моя натура чуть импульсивнее, я бы смутилась от циничной шутки, ввернутой, как мне казалось, в довольно искренний момент. Но догадка о ее природе пришла быстрее.
Нередко люди, открываясь и делясь чем-то личным, испытывают в моменте острое, щекочущее чувство душевной наготы и незащищенности, поэтому и используют юмор, цинизм или сарказм как средство защиты или обороны.