Страница 78 из 80
Глава 16. Возвращение
I
Они поднялись по склону с вершины которого хорошо было видно всю стройплощадку. Там уже стояли ещё пятеро — тех самых, одинаковых, с одинаковыми посохами и одинаковыми лицами, — образую полукруг светом масляных ламп.
— Пришло время, — произнёс Хранитель, стоявший в центре. — Ты сделал то, что должен был сделать. Ты узнал то, что должен был узнать. Ты видел то, что не видел ни один из смертных твоего времени. Теперь мы не видим препятствий к твоему возвращению.
Мохов стоял молча. Он ждал этого мгновения девять лет — и теперь, когда оно наступило, не чувствовал ни радости, ни облегчения. Только странную, глубокую пустоту, будто часть его самого осталась здесь, в этих камнях, в этих людях, в этом времени, и никогда не сможет вернуться обратно.
Глядя на них. На пирамиду. На звёзды, которые здесь казались ближе.
— А если я не хочу?— Неожиданно для себя спросил он.
— Тогда колыбель продолжит качаться без тебя. Но ты уже не нужен здесь. И ты это знаешь.
И он действительно это знал.
Они окружили его.
Количество их фигур постоянно менялось, словно они перетекали из одного в другого. Он не мог сосчитать — число постоянно ускользало.
Хранители взялись за руки, и посохами коснулись большого валуна, что лежал здесь очень давно. Их голоса поднялись — низкие, вибрирующие, не похожие ни на пение, ни на речь. Это было что-то древнее, тантрическое. Плато ответило. Пирамида ответила. Камень под ногами загудел глубже, сильнее, и звук пошёл волнами — вверх, вниз, внутрь. Мохов почувствовал, как земля словно уходит у него с под ног. Как его собственная сущность будто проваливается сквозь слой за слоем, сквозь время, сквозь пространство.
Мириады звёзд. Туманности. Свист в ушах. Чёрный космос, в котором нет верха и низа. А потом — удар.
Il
Он открыл глаза.
Вокруг его окружала больничная палата. В глаза ударил яркий, солнечный свет пробивающийся сквозь жалюзи на окнах. Потом пришли запахи — хлорки, лекарств, чего-то знакомого и чужого одновременно. Рядом на стуле сидела его Кира. В белом халате, накинутом поверх своей обычной рубашки. Глаза красные от бессонных ночей. Когда он пошевелился, она вскрикнула и схватила его руку обеими ладонями.
— Нил… Нил, ты очнулся. Господи, ты очнулся…
Он смотрел на неё. На её лицо. На пальцы, которые сжимали его.
Она начала лихорадочно говорить, что целых три дня он был в отключке, после того, как потерял сознание в гробнице. Его не могли привести в чувство, повезли сюда, в Каирскую больницу.
Кира продолжала говорить без умолку, плача от счастья и продолжая сжимать его руку, а он смотрел в потолок палаты, чувствуя, как что-то в нём — та самая часть, что осталась в прошлом, — медленно, но неотвратимо возвращается на место. Он помнил всё: плато, пирамиду, Хранителей, Мериру, Кемау, Хемиуна, царицу Мерититес, колодец, резонатор, ночь на вершине, последний камень, круг Хранителей. Вспомнил — и почувствовал, как это всё, такое далёкое и такое близкое одновременно, становится частью его самого, его памяти, его жизни.
Тут минуло только три дня…А там…он прожил почти десять лет.
Ill
Его коллеги пришли позже. Радостные, шумные, с цветами и глупыми шутками. Они рассказывали, что сразу на следующий день, как его увезли в больницу, пришло официальное уведомление от властей Египта, в каком приказывалось ничего внутри погребальной камеры не трогать и немедленно прекратить все дальнейшие раскопки и действия связанные с извлечением саркофага. Сразу после этого приехала бригада строителей, какие без всяких церемоний залили откопанную нишу бетоном и заровняли бульдозером, словно там ничего и не было. Никаких внятных объяснений им никто так и не предоставил.
Нил про себя усмехнулся, догадываясь чьих рук это дело, но в ответ лишь вяло махнул рукой, мол ну раз так, значит так.
Через несколько дней после его выписки из больницы, экспедиция покинула плато. Грузовики, гружённые ящиками с находками, оборудованием и образцами, медленно поползли по пыльной дороге в сторону Каира. Мохов сидел в кабине одного из них, глядя в окно на удаляющиеся пирамиды, и чувствовал, как с каждым километром что-то в нём — та самая часть, что была связана с этим местом, — медленно, но неотвратимо отдаляется, затягивается дымкой, становится прошлым.
Кира сидела рядом, держа его за руку. Она просто была рядом — так, как была бы рядом всегда, что бы ни случилось. И Мохов, глядя на неё, на её лицо, освещённое утренним солнцем, на её волосы, выбившиеся из-под косынки, на шрам над левой бровью, чувствовал, как в нём поднимается что-то, что он не мог назвать иначе как благодарность.
IV
— Ты странный в последнее время, — сказала она, не поворачивая головы. — Задумчивый. Молчаливый. Как будто, где-то далеко.
— Я и был далеко, — ответил он. — Но теперь вернулся.
— Насовсем?
— Насовсем.
Она посмотрела на него — долго, внимательно, будто пытаясь прочитать в его глазах то, что он не мог или не хотел сказать словами. И, видимо, прочитав что-то, что её удовлетворило, улыбнулась и снова повернулась к окну.
— Хорошо, — сказала она. — Потому что мне тебя не хватало.
Мохов ничего не ответил. Он просто сжал её руку — крепко, как сжимают руку человека, которого едва не потеряли навсегда, — и снова посмотрел в окно, на удаляющиеся пирамиды, на пустыню, на небо, которое было таким же, как тысячи лет назад, как миллионы лет назад, как будет всегда.
V
Командировка закончилась. Они отправлялись домой.
В аэропорту Каира, у выхода на посадку, пока Кира отвлеклась на что-то, к Нилу подошёл местный рабочий аэропорта, небритый молодой араб, в синей спецовочной куртке с капюшоном.
— Ты вернулся, — сказал он тихо, почти не шевеля губами. — Но всё, что ты теперь знаешь остаётся с тобой. И это означает, что ты никому не должен рассказывать о том, что теперь знаешь. Таково условие твоего возвращения. Если расскажешь — круг снова дрогнет. А мы… мы уже не сможем вытащить тебя второй раз.
Мохов оторопело смотрел на него, этот холодный голос он узнал бы теперь из тысячи, голос какой повелевал энергией непостижимой для понимания простых людей. И это ещё раз напомнило ему, что Хранители могут быть кем угодно и где угодно. Он невольно шагнул вперёд, хотел схватить его за рукав, хотел сказать что-то — протест, вопрос, мольбу. Но тот уже надвинул капюшон глубже и пошёл прямо по аэродрому к стоящему вдалеке ангару. Просто ушёл. Как обычный рабочий.