Зодчие вечности

Глава 13. Покои царицы

I

Распоряжение, перевернувшее в тот день привычный распорядок его жизни, пришло, как это водилось здесь со всеми значительными событиями, окольным путём. Мохов, склонившись над очередной таблицей поправок к уклону восходящего коридора, не сразу заметил, что гул голосов под навесом главного зодчего стих, и лишь ощутив на себе тяжёлый, оценивающий взгляд, поднял голову: над его низким столиком возвышался сам Хемиун, колыхавший сытым, холёным телом в облаке дорогого благовония, а за его плечом, с лицом, на котором застыла та особая, непроницаемая учтивость, что появлялась у распорядителя всякий раз, когда ему приходилось передавать чужую волю, смысл которой он не одобрял, но и не оспаривал, стоял Мерерука.

— Собирайся, чужеземец, — произнёс вельможа тоном человека, которому поручено дело, мало достойное его положения, и который не собирается скрывать этого от посторонних. — Супруга владыки, царица Мерититес, пожелала видеть мастера, что вычерчивает планы её Дома Вечности. Говорят, в её малой пирамиде что-то не сходится с расчётами, а спрашивать об этом писцов она считает ниже собственного достоинства. Ты отправишься к ней сегодня же, до наступления вечера.

Мохов, ещё державший в пальцах тростниковое стило, ощутил, как всё его тело одновременно налилось и свинцовой тяжестью, и холодным, колючим недоумением. Он прекрасно помнил свою единственную аудиенцию у владыки Обеих Земель, помнил серебряный кубок с ибисом, который прятал теперь под тюфяком, и помнил, что в тот день, выходя из тронного двора под перекрёстными взглядами придворных, он с ясной, почти физической определённостью понял: этот дом, эта стена с её рвом и неусыпной охраной открылись для него один-единственный раз, по воле тех, кто стоял за плечами владыки, и вторично не распахнутся уже никогда. Все его ночные расчёты, все его мысленные попытки найти лазейку, всё его отчаянное желание встретиться с Хранителем лицом к лицу, не дожидаясь, пока тот соизволит явиться сам, неизменно упирались в эту стену. И вот теперь стена, словно вежливо посторонившись, приглашала его войти по собственному почину, с официальным предписанием и в сопровождении почётной стражи.

— Но, господин, — осторожно начал он, подбирая слова, — я чертил лишь общие схемы. Малые пирамиды вели другие писцы, и если в расчётах какая-то ошибка…

— Ошибки ищут для того, кто их допустил, а не для того, кто рассматривает, — оборвал его Хемиун с той ленивой небрежностью, которая у людей его круга заменяет прямой приказ. — Царица спросила чертёжника. Ты чертёжник. Не заставляй меня объяснять трижды, что повелительницам не задают вопросов.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но на мгновение задержался и бросил через плечо взгляд, в котором Мохову почудилась не то насмешка, не то нечто, весьма отдалённо похожее на сочувствие, — взгляд человека, знающего чуть больше, чем принято говорить вслух.

II

Мерира, узнав о случившемся, встретил его на пороге барака с таким выражением лица, будто речь шла о приглашении в дом бога, и целых полчаса суетился вокруг, разглаживая складки на беленом схенти, оттирая с локтей и щиколоток въевшуюся известняковую пыль и пытаясь причесать несуществующие волосы на гладко выбритой голове — просто потому, что руки его, по-юношески неугомонные, не находили себе иного занятия.

— Ты хоть понимаешь, что для тебя это значит? — шептал юноша, округлив глаза. — Сначала владыка, теперь царица! Моя мать не поверила бы, если бы я ей рассказал. Знаешь, говорят, что покои царицы пахнут так, будто сами боги вылили там кувшин с ароматами из своих садов, и что стены в них расписаны лучше, чем в Доме Вечности…

— Говорят многое, — глухо ответил Мохов, надевая поверх схенти узкий лёгкий нагрудник из выбеленного льна, который ему выдали для визита и который стеснял его, как чужая кожа. — Но когда за тобой присылают такие люди, юноша, не всегда стоит радоваться раньше времени.

Кемау, весь этот час сидевший в углу барака с миской чечевичной похлёбки на коленях и не проронивший ни слова, поднял на него взгляд только тогда, когда Мохов уже взялся за плетёную занавесь, закрывавшую вход. Нил, с того самого дня, когда лицо нубийца однажды дрогнуло и на мгновение стало лицом Хранителя, не мог смотреть на этого человека теперь без внутреннего содрогания: за привычной, угрюмой добротой, за его широкими плечами и шрамом на предплечье ему теперь постоянно мерещился тот, другой, холодный и бесконечно терпеливый разум, наблюдающий за каждым его шагом. И всё же именно сейчас, встретившись с этим тяжёлым, чуть усталым взглядом, он почувствовал странное, ничем не объяснимое облегчение, как если бы услышал в темноте знакомый кашель сторожа.

— Во дворцах, чужеземец, глаз всегда больше, чем ртов, — сказал Кемау негромко, не вставая с циновки. — Те, кто видит, не говорят. Те, кто говорит, недолго видят. Береги голову и держи язык за зубами — и тогда, быть может, вернёшься сюда к завтрашнему вечеру.

— А если не вернусь? — попытался пошутить Мохов, но шутка вышла кислой.

— Тогда я зажгу за тебя масляную лампу, — просто ответил нубиец и вновь склонился над своей миской.

III

Путь до дворцовых стен он проделал под присмотром Мереруки, молчаливо шагавшего рядом, и это молчание, непривычное для обычно словоохотливого распорядителя, тяготило больше любых напутствий. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая белую громаду недостроенной пирамиды в тёплые, золотисто-розовые тона, и тень её, вытянувшаяся на восток через весь строительный посёлок, медленно ползла вслед за ними, словно сопровождая каждый шаг.

У малых западных ворот, куда Мерерука привёл его в обход главного входа, воздух пах уже иначе: свежей водой из рва, где плавали, чуть покачиваясь, листья голубых лотосов, нагретой на солнце штукатуркой и сладковатым дымком от жаровен для благовоний, установленных по обе стороны входа. Стража, пропустившая их без единого вопроса, была та самая, что когда-то в безлунную ночь едва не лишила его жизни, — высокие, жилистые воины в кожаных панцирях с бронзовыми пластинами, державшие свои огромные щиты, как стены, — и теперь, пропуская чужеземца под своды арки, они не удостоили его даже взглядом.

— Дальше я не пойду, — негромко сказал Мерерука и, помедлив, добавил так, будто слова давались ему с трудом: — Слушайся тех, кто тебя встретит, и не задавай лишних вопросов, чужеземец. Что бы ни случилось, помни: это не наша стройка и не наша вина.