Страница 62 из 80
Он замечал за собой в эти дни странности, каких прежде не водилось: подолгу задерживал взгляд на собственных руках, будто пытаясь высмотреть в линиях ладони ответ, какого не могли дать ему ни Хемиун, ни Мерерука, ни даже сам Хранитель; ловил себя на том, что считает, сам не зная зачем, число дней, минувших с момента его перемещения в этот век, будто рассчитывая по некоей неизвестной ему формуле точную дату, когда круг должен будет замкнуться; а однажды, проходя мимо готового уже, отполированного до зеркального блеска участка гранитной облицовки, невольно остановился, вглядываясь в собственное, искажённое неровной поверхностью камня отражение с таким долгим, таким напряжённым вниманием, что сопровождавший его в тот день Санефер счёл нужным осторожно тронуть его за плечо, поинтересовавшись, не почудилось ли чужеземцу что-то дурное в отполированном камне.
Он вспомнил в эти дни и собственные, уже казавшиеся теперь наивными планы использовать накопленное знание о слабостях системы Хранителей — знание об истощаемости кристаллов, о естественной трещине под плато, о распорядке смен на дворе Меры, — и понял с новой, куда более трезвой ясностью, что вся эта работа обретает теперь совершенно иной смысл: не средство побега, представлявшегося ему теперь безнадёжным при любом раскладе, а, возможно, единственный доступный ему способ если не изменить собственную судьбу целиком, то хотя бы выторговать для себя чуть больше понимания её истинных условий — понимания, которое, как подсказывала ему всё та же, не желающая униматься исследовательская интуиция, могло в конечном счёте оказаться единственным оружием, действенным против существ, чья власть основывалась не столько на грубой силе, сколько на монополии знания.
XVI
В ту ночь, лёжа без сна рядом с мирно посапывающим Мерирой и настороженно застывшим, будто и во сне продолжающим свою неведомую службу Кемау, он решил, что отныне будет добиваться от Хранителя не общих, уклончивых намёков, а прямого, недвусмысленного ответа на вопрос о собственной судьбе, — понимая при этом со всей отчётливостью, что подобная настойчивость может обернуться против него самого куда быстрее и куда болезненнее, чем прежние, уже испытанные им попытки сопротивления.
Но выбора, как ему казалось теперь, у него не оставалось: оставаться в неведении, продолжать вычерчивать день за днём камеру собственного, возможно, неотвратимого упокоения, не зная наверняка, действительно ли ему уготована подобная участь, или же это лишь плод измученного бессонницей воображения, — представлялось ему пыткой куда более изощрённой, чем любая, какую могли бы уготовить ему сами Хранители, реши они наказать его за излишнее любопытство. А потому, засыпая наконец под утро тем тяжёлым, лишённым сновидений сном, что приходит только на пределе душевных и физических сил, Мохов твёрдо решил для себя: при следующей встрече с Хранителем, чем бы эта встреча ему ни грозила, он потребует ответа — и не отступит, пока не получит его.
Он понимал, что решение это, произнесённое пока лишь мысленно, в тишине собственной, измученной бессонницей головы, может показаться иному стороннему наблюдателю — да и ему самому, доведись ему взглянуть на собственные переживания глазами прежнего, рационального учёного, каким он был ещё год назад, — не более чем очередным, бессильным жестом отчаяния узника, лишённого всякой реальной власти над обстоятельствами собственной жизни. Но здесь, в этом невозможном мире, где сама грань между отчаянием и подлинным действием стёрлась почти до неразличимости, любое сознательное решение, любой акт воли, не продиктованный слепым, животным страхом, обретал для него цену, куда более высокую, чем в его прежней, размеренной академической жизни, — и он цеплялся за эту скромную, но подлинную цену с упрямством человека, для которого она осталась едва ли не последним доказательством того, что он всё ещё остаётся собой, а не безвольной фигурой в чужой, разыгрываемой из века в век партии.
Далеко на востоке, там, где новое лицо древнего Стража всё ещё вглядывалось невидящими, ещё не до конца прорезанными глазами в предрассветную темноту, небо вновь на мгновение налилось знакомым зеленоватым светом, — и низкий, ритмичный гул, донёсшийся вслед за этим сиянием, прозвучал в ту ночь, как показалось Мохову сквозь тревожную дрёму, почти нетерпеливо, будто нечто, дремлющее в глубинах земли, наконец узнало в нём не случайного, мимолётного свидетеля собственного существования, а полноправного, давно ожидаемого участника разворачивающейся вокруг него, неизмеримо более древней, чем сам Египет, истории.
Он не знал ещё, сколько дней или недель отделяет его от той встречи, на которой он собирался наконец потребовать ответа, — но чувствовал, засыпая под этот далёкий, убаюкивающий и одновременно пугающий гул, что сама земля под ним, впервые за долгие месяцы плена, будто бы прислушивается к нему в ответ, — и что круг, замкнутый вокруг его судьбы столько лет назад, а быть может, столько лет вперёд, начинает наконец медленно, неотвратимо сжиматься к своей развязке пусть и крошечным, актом его сознательного участия в собственной судьбе, — за долгие месяцы плена, когда он не просто наблюдал за разворачивающимися вокруг него событиями, а сам, своей рукой, вписывал в них хотя бы одну, пусть ничтожную строку.