Страница 3 из 80
Команда собралась интернациональная и по-своему живописная. Сам Рейнманн, высокий сухопарый немец за шестьдесят, с манерами старой европейской профессуры и неистребимой привычкой цитировать латынь по любому поводу, руководил всем проектом с той спокойной властностью, которая приходит после сорока лет полевой практики. Его заместителем по геофизической части была Од Мерсье, француженка лет сорока пяти, специалист по мюонной томографии и георадарным исследованиям, — женщина немногословная, но обладавшая редким даром объяснять сложнейшие физические принципы так, что их понимали даже гуманитарии вроде Мохова. Египетскую сторону представлял доктор Хишам эль-Саид, геолог и по совместительству куратор от Верховного совета по древностям, — человек глубоко религиозный, но при этом прекрасно образованный в западной научной традиции, что порождало в нём забавное, но вполне органичное сочетание скепсиса исследователя и почтения к священной земле, на которой он работал. Была ещё пара молодых аспирантов из Кембриджа, занимавшихся 3D-сканированием находок, итальянский реставратор Марко, специализировавшийся на органических материалах, и небольшая группа местных рабочих под руководством бригадира Ахмеда — людей, чьи семьи, как выяснилось за разговором у костра, обслуживали археологические экспедиции на плато уже в третьем поколении, начиная ещё с британских раскопок начала двадцатого века.
Мохов быстро нашёл общий язык с Хишамом — оба ценили точность формулировок и не терпели любительских спекуляций, которыми грешили некоторые популярные телепередачи о Египте. С Од Мерсье отношения складывались более сложно: она поначалу отнеслась к “гуманитарию с чертёжными амбициями” настороженно, но после того как Мохов за один вечер аккуратно перепроверил и исправил ошибку в её расчётах угла залегания одной из обнаруженных полостей, начала относиться к нему с уважением, переходящим временами в почти дружеское подтрунивание.
V
Раскопки начались на участке, который команда между собой называла просто “Сектор G-4” — небольшой, ранее не тронутый капитально участок плато к юго-западу от Великой пирамиды, где ещё в позапрошлом десятилетии геофизическая разведка зафиксировала аномалию: полость правильной, почти геометрической формы на глубине около двенадцати метров, соединённую, судя по данным томографии, с более обширной системой ходов.
Работа шла методично и медленно — так, как и должна идти настоящая археология, без той киношной поспешности, которую воображают себе люди, никогда не державшие в руках кисть и совок. Первые недели ушли на снятие верхних слоёв: наносного песка, обломочного материала, современного мусора, оставленного туристами и предыдущими, куда менее аккуратными исследователями двадцатого века. Каждый сантиметр грунта просеивался через мелкое сито, каждая находка — черепок, обломок кости, фрагмент инструмента — фотографировалась, заносилась в базу данных с точными координатами по системе GPS-привязки, зарисовывалась от руки для архива (Мохов настоял на этом, несмотря на насмешки молодых аспирантов, уверенных, что цифровая фиксация делает бумажную работу излишней; “цифра слетает, а бумага остаётся”, — сухо отвечал он, и в этом с ним был солидарен сам Рейнманн).
Жара стояла невыносимая — уже в апреле столбик термометра к полудню переваливал за сорок два градуса, и работать приходилось по так называемому “европейскому графику”: подъём в четыре утра, работа на раскопе с пяти до одиннадцати, затем вынужденный перерыв в самое пекло, когда весь лагерь прятался по палаткам и лабораторным модулям, а с четырёх до семи вечера — вторая смена, уже при спадающем зное. Мохов, привыкший к среднеазиатской жаре, переносил это относительно нормально, а вот некоторые из молодых европейских участников в первые недели страдали от перегрева и обезвоживания настолько серьёзно, что дважды пришлось вызывать врача из ближайшей каирской клиники.
Именно в этих условиях — среди пыли, зноя, вечных бытовых неудобств и монотонного, изматывающего физического труда — и произошло то, ради чего, как окажется впоследствии, была затеяна вся экспедиция.
VI
Аномалию в секторе G-4 обнаружили на пятой неделе раскопок, и обнаружили почти случайно.
Од Мерсье в тот день проводила плановое контрольное сканирование уже расчищенного участка — рутинная процедура, которую она повторяла каждые десять дней, чтобы убедиться, что данные наземного георадара совпадают с более ранними показаниями мюонных детекторов, установленных ещё за два года до начала полевого сезона. Мохов в это время сидел неподалёку, в тени навеса, и заканчивал прорисовку профиля раскопа — тонкой, кропотливой работы, требовавшей твёрдой руки и способности удерживать в голове одновременно масштаб, глубину залегания слоёв и условные обозначения, принятые в международной практике.
— Даня, — окликнула его Мерсье непривычно ровным для себя голосом, тем самым тоном, каким люди говорят, когда стараются не выдать волнения. — Подойди, взгляни.
На экране планшета, подключённого к георадару, была картинка, которую он за пять недель работы на плато видел десятки раз — и одновременно не видел ни разу. Обычная геологическая аномалия выглядит рвано, неровно: карман, трещина, полость, образованная природными процессами, всегда имеет хаотичные, случайные очертания. То, что показывал экран, было другим. Прямая линия, уходящая под углом примерно в тридцать градусов от поверхности, — слишком прямая, слишком выдержанная для природного разлома.
— Ход, — сказал Хишам эль-Саид, подошедший вслед за остальными и несколько секунд молча вглядывавшийся в изображение. — Искусственный ход.
Рейнманн, вызванный по рации, прибыл через двадцать минут, изучил данные, сверился с картой более ранних мюонных исследований — и на его обычно невозмутимом лице впервые за весь сезон промелькнуло что-то похожее на азарт, который он тут же попытался спрятать за профессорской сдержанностью.
— Bene, — произнёс он наконец, что на его личном лексиконе означало высшую степень одобрения. — Будем копать здесь. Осторожно. Очень осторожно.