Страница 2 из 80
Международная экспедиция в Гизе, организованная под эгидой одного из крупных европейских египтологических институтов совместно с Верховным советом по древностям Египта, формировалась в течение почти двух лет. Проект был амбициозным: полное геофизическое сканирование ещё не изученных участков плато, включая подозрительные полости под западным некрополем, обнаруженные ещё в 2010 годах с помощью мюонной томографии, но так и не исследованные физически из-за нехватки финансирования и политических проволочек. Когда финансирование наконец нашлось — частично от университетского консорциума, частично от частного фонда, пожелавшего остаться анонимным, — оргкомитет начал собирать команду, и здесь сыграли роль сразу несколько факторов.
Во-первых, руководитель экспедиции, немецкий египтолог с итальянской фамилией — профессор Альдо Рейнманн, — лично знал отца Мохова ещё с девяностых, когда оба участвовали в совместном советско-германском симпозиуме по эпиграфике. Именно Рейнманн, узнав, что сын его давнего коллеги защитил диссертацию по смежной теме и вдобавок свободно читает как классические египетские иероглифы, так и позднейшие демотические тексты, лично написал ему с приглашением подать заявку.
Во-вторых, в команде отчаянно не хватало специалиста, способного совмещать эпиграфическую работу с инженерными расчётами: Рейнманн планировал не просто раскопки, а детальную инструментальную съёмку подземных структур, а это требовало человека, который одновременно понимал бы и древние тексты, и мог читать техническую документацию геофизиков, работать с чертежами, рассчитывать нагрузки на своды при расчистке проходов. Мохов, ещё в юности увлёкшийся черчением и начертательной геометрией — из-за настояний отца, что археолог обязан уметь профессионально фиксировать находки, — как раз обладая этим редким сочетанием навыков. Он свободно читал технические чертежи, умел работать в AutoCAD и в специализированных программах фотограмметрии, знал английский, немецкий, арабский на разговорном уровне и, разумеется, древнеегипетский в его иероглифической и иератической разновидностях.
В-третьих — и это обстоятельство решило дело окончательно, — организаторы предпочитали брать в такие проекты семейные пары специалистов: это упрощало логистику проживания, снижало текучку кадров и, как цинично заметил однажды завхоз экспедиции, “избавляло от романов внутри лагеря, которые обычно и портят дисциплину”. Кира подала заявку параллельно с мужем, обозначив себя как специалиста по сравнительной керамологии и стратиграфии, и была принята практически сразу — Рейнманну требовался кто-то, способный систематизировать керамический материал из смежных слоёв, а резюме Киры к тому моменту уже включало полевой опыт трёх континентов.
Оформление заняло почти год: визы, рабочие разрешения, согласования с российским и египетским министерствами, бесконечная переписка с грантовым фондом, требовавшим ежеквартальных отчётов ещё до начала полевого сезона. Мохов, никогда не отличавшийся терпением к бумажной волоките, тем не менее методично прошёл через всё это с той же упёртой аккуратностью, с какой разбирал полустёртые надписи, — потому что по ту сторону бюрократии маячило нечто, ради чего стоило терпеть: плато Гиза, о котором он мечтал с детства, слушая отцовские рассказы за кухонным столом.
IV
Лагерь экспедиции разбили в марте, на границе плато Гиза и наступающего с запада края пустыни — в получасе езды от каирских пробок, но достаточно близко к раскопу, чтобы не тратить драгоценное утреннее время на дорогу. Условия, несмотря на солидное финансирование проекта, оказались куда скромнее, чем воображали себе некоторые из молодых участников экспедиции, впервые попавших в поле после университетских лекций о “золотом веке египтологии”.
Жилой блок представлял собой два ряда сборных бытовок и брезентовых палаток военного образца, поставленных на бетонные плиты, чтобы уберечься от скорпионов и песчаных заносов, — впрочем, полностью уберечься не удавалось никогда, и утренний ритуал вытряхивания ботинок стал для всех настолько привычным, что новоприбывшие, забывавшие об этом в первую неделю, становились предметом беззлобных, но неизменных шуток. Электричество подавалось от генераторов с перебоями, особенно в пиковые дневные часы, когда одновременно работали кондиционеры в лабораторном модуле и насосная станция; горячую воду можно было получить только вечером, когда солнце за день успевало прогреть баки на крыше душевого блока, а в остальное время мылись холодной, что при дневной жаре в сорок с лишним градусов воспринималось скорее как облегчение, чем как лишение. Интернет — спутниковый, медленный, с постоянными обрывами — превратился в предмет вечной борьбы за пропускную способность между теми, кто хотел позвонить домой, и теми, кто пытался залить в облако отчёты для грантодателей.
Столовая, она же общий шатёр для собраний, стояла в центре лагеря — брезентовый купол с длинными пластиковыми столами, где готовили по очереди нанятые местные повара и, в порядке трудовой повинности, сами участники экспедиции. Кормили однообразно, но сытно: фуль медамес( главное национальное блюдо Египта, представляющее собой густое пюре или рагу из отварных бобов, что считалось здесь абсолютным королём египетского завтрака по утрам, так как давал хороший заряд энергии на первую половину дня; кроме того были лепёшки, чечевичный суп, иногда — как особую роскошь по пятницам — жареную курицу или рыбу пойманную в реке Нил и привезённую с рынка в Гизе. Мохов, приученный отцом к полевому аскетизму ещё в подростковом возрасте, переносил это спокойно; Кира же в первые недели украдкой тосковала по свежим овощам и один раз, не выдержав, устроила целую экспедицию на местный рынок за помидорами, которые потом торжественно нарезала в общий салат под одобрительные возгласы всего лагеря.