Страница 19 из 80
Напротив расположились двое, судя по говору и характерным чертам лица, тех самых ханаанеян, которых он приметил ещё во дворе распределительного пункта, — вероятно, отец и сын, о чём-то тихо переговаривавшиеся друг с другом на гортанном, совершенно непонятном Мохову языке, время от времени опасливо косясь в сторону конвоиров, восседавших на передке повозки.
А чуть поодаль, скорчившись в углу и, судя по всему, стараясь занимать как можно меньше места, сидел ещё один пленник, чей облик заставил Мохова снова, уже в который раз за этот бесконечный день, вздрогнуть от непрошеного, чисто научного любопытства: высокий, несмотря на скрюченную позу, темнокожий человек с характерными, ярко выраженными нубийскими чертами лица, но одетый — вернее, полураздетый — не так, как воины сопровождения, а в остатки некогда, судя по всему, куда более добротной одежды, свидетельствовавшей, возможно, о более высоком общественном положении, утраченном при обстоятельствах, о которых оставалось только гадать.
V
Место, куда их в итоге привезли, представляло собой длинный, приземистый барак из необожжённого кирпича, один из десятков подобных строений, выстроившихся ровными рядами вдоль восточной окраины рабочего посёлка, — то самое общежитие для временной рабочей силы, куда, судя по обмолвкам конвоиров, свозили не столько постоянных, приписанных к строительству мастеров и ремесленников, обладавших куда более пристойным жильём ближе к центру посёлка, сколько сезонных, временных работников: должников, военнопленных, добровольцев из отдалённых номов, отбывающих трудовую повинность, — словом, ту рабочую силу, чьё исчезновение, случись оно, никого не озаботило бы всерьёз.
Внутри барака оказалось на удивление прохладно — толстые кирпичные стены и низкий, крытый связками тростника потолок, судя по всему, неплохо удерживали дневную жару снаружи, — но зато царила почти беспросветная духота, спёртый воздух, насыщенный запахом множества немытых тел, старой соломы, устилавшей земляной пол, и чего-то ещё, горько-травяного, вероятно, отпугивающего насекомых. Спальные места представляли собой просто расстеленные вдоль стен циновки, разделённые на условные, ничем не огороженные секции — каждая, судя по всему, рассчитанная на одну рабочую смену.
Мохову досталось место у самой стены, рядом с тем самым любопытным пареньком, которого он приметил ещё в повозке. Едва конвоиры, наскоро распределив вновь прибывших по свободным циновкам и рявкнув на прощание что-то похожее на предупреждение не пытаться бежать, удалились, юноша, воровато оглядевшись — не смотрит ли кто из старших надсмотрщиков, — тихо и торопливо заговорил, обращаясь напрямую к Мохову.
— Ты правда чужеземец? — разобрал тот, напряжённо вслушиваясь в непривычную, чуть иную по говору, чем у чиновника, речь. — Откуда у тебя такая странная кожа на ногах? Из какой ты страны? Из-за Великой Зелени?
Мохов, не рискуя пускаться в объяснения, которые в любом случае прозвучали бы полным безумием даже для самого понимающего собеседника, ограничился уклончивым, но при этом почти не искажающим истины ответом:
— Издалека. Я сам толком не помню, как здесь оказался.
Юноша понимающе покивал — судя по всему, подобная спутанность рассудка после потрясений, пережитых при пленении или после солнечного удара, была здесь делом достаточно обыденным, чтобы не вызывать дальнейших расспросов, — и представился сам, назвавшись именем, которое Мохов, к вящему своему облегчению, разобрал и запомнил без особого труда: Мерира. Сын земледельца из небольшого селения в дельте, задолжавшего казне после двух неурожайных сезонов подряд и отправленного отрабатывать долг на строительстве, куда — как вскользь, с плохо скрываемой обидой, но без надрыва в голосе, упомянул юноша — по семейным законам вместе с отцом полагалось отправиться и старшему из сыновей.
За те несколько минут, что оставались до появления надсмотрщиков с вечерней раздачей еды, Мерира успел рассказать Мохову больше о самом главном, самом насущном вопросе, терзавшем того с момента пленения, чем удалось выяснить за весь предшествующий день пути. Здесь, в этом бараке и в десятках подобных ему, трудились те, кого распределяли по сменным партиям — “файлам”, как перевёл для себя это слово Мохов, вспомнив соответствующий термин из научной литературы, — работавшим на строительстве попеременно, по нескольку месяцев кряду, после чего сменялись новыми партиями, набранными из других областей страны. А строили они — тут голос Мериры невольно наполнился той особой, почти благоговейной гордостью, какая плохо вязалась с его же собственными жалобами на несправедливость долговой повинности, — Дом Вечности для живого воплощения бога на земле, для его величества царя Хуфу, да будет он жив, невредим и здрав во веки веков, — то самое сооружение, которое сам Мохов, привыкший к куда более сухой, академической терминологии, всю свою сознательную жизнь называл Великой пирамидой Хеопса.
VI
Ужин, поданный незадолго до захода солнца, оказался куда обильнее, чем ожидал Мохов, наслушавшийся за свою жизнь достаточно расхожих представлений о голодных, изнурённых рабах на стройках фараонов: каждому досталось по паре плоских, ноздреватых лепёшек из ячменной муки, ещё тёплых, судя по всему, только что вынутых из печи, глиняная плошка густой чечевичной похлёбки, приправленной луком и каким-то резким, незнакомым Мохову пряным маслом, горсть сушёной, вяленной на солнце рыбы и — что удивило его больше всего — по глиняной кружке того самого мутноватого, кисловатого пива, запах которого он приметил ещё при въезде в посёлок и которое, судя по единодушному, деловитому отношению остальных пленников к этой части рациона, здесь считалось не роскошью, а таким же обязательным элементом дневного питания, как хлеб или вода, — и, к слову, куда более надёжным источником не зараженной паразитами жидкости, чем сама нильская вода, что Мохов, вспомнив кое-что из университетского курса истории медицины древнего мира, отметил про себя с невольным профессиональным одобрением, несмотря на всю чудовищность собственного положения.