Страница 18 из 80
К подиуму, расталкивая толпящихся у ограды пленников локтями, но без грубости, свойственной скорее не облечённым властью, а лишь исполняющим приказ конвоирам, подошли один за другим несколько человек, чей вид безошибочно выдавал в них не случайных зрителей, а заинтересованные стороны: смотрителей рабочих партий, присланных от разных участков строительства, чтобы пополнить свои поредевшие за сезон файлы новой рабочей силой. Один, тучный, с массивным медным ожерельем на груди и явно давно небритой — вернее, невыбритой, судя по щетине на подбородке физиономии, представлял, судя по обрывкам разговора, интересы распорядителя каменоломен; другой, худой, жилистый, с исполосованными старыми шрамами руками, оказался старшиной волокильной партии, той самой, что занималась транспортировкой облицовочных блоков от пристани к подножию пирамиды; третий, помоложе и, судя по манере держаться, куда более уверенный в себе, представлял интересы главного распорядителя работ по внутренним помещениям — человека, чьё имя, произнесённое с явным почтением, Мохов разобрал как “Хемиуну”, и лишь много позже, порывшись в памяти, с содроганием осознал, что перед ним, пусть заочно, только что упомянули имя самого визиря и, по всей вероятности, главного архитектора пирамиды Хуфу — того самого Хемиуну, чью гробницу в его собственном, оставленном где-то в невообразимой дали времени столетии он не раз изучал по фотографиям в научных изданиях.
Торг, развернувшийся у подиума, вёлся не деньгами в привычном Мохову смысле — монетной чеканки Египет ещё не знал и не будет знать почти два тысячелетия, — а мерами зерна, отрезами полотна и слитками меди определённого, стандартизированного веса, которые здесь, судя по всему, выполняли роль универсального мерила ценности почти для любого товара, включая и рабочую силу. Чиновник на подиуме, оживившись при виде конкурирующих претендентов, называл цифры — сколько мешков ячменя или отрезов ткани готовы принять власти за партию новоприбывших целиком, — а смотрители, поочерёдно совещаясь со своими помощниками, набавляли или, напротив, придирчиво указывали на недостатки того или иного пленника, стараясь сбить цену: у одного слишком щуплые плечи для тяжёлой работы, у другого — явные следы старой хромоты, у третьего — подозрительно затравленный, неблагонадёжный взгляд, обещающий постоянные побеги.
Мохова, стоявшего в самом конце шеренги, разглядывали особенно долго и особенно придирчиво — не столько оценивая его физические кондиции, которые, по правде говоря, после десяти лет полевой археологической практики были ничуть не хуже, чем у любого из местных мужчин его возраста, сколько споря о том самом обстоятельстве, что не давало покоя всем, кто успел с ним столкнуться за минувшие сутки: о его необъяснимом происхождении. Смотритель каменоломен, тыча пальцем в оранжевую нашивку на бриджах Мохова, что-то возбуждённо втолковывал чиновнику, явно опасаясь, не навлечёт ли на его партию беду присутствие столь странно отмеченного человека; старшина волокильной партии, напротив, разглядывал его крепкое, жилистое телосложение с чисто практическим, деловым интересом, явно прикидывая, сколько подходов у тяжёлых саней с камнем он способен выдержать за смену, прежде чем свалится от истощения.
В конце концов возобладала практическая сторона дела. Старшина волокильной партии, назвавшийся Мохову позже, когда тот уже оказался в числе его подопечных, именем Небетка, перебил колебания чиновника решительным жестом и предложил за партию из тридцати человек, включая и “странного”, цену, от которой чиновник, коротко поторговавшись для порядка, в итоге не смог отказаться: два десятка мер ячменя, отрез полотна средней выделки и небольшой слиток меди — плата, как мимоходом, уже позже, узнает Мохов, вполне заурядная для подобной партии сезонных работников, ничем не примечательная по местным меркам, если не считать того, что в неё затесался человек в невиданной прежде одежде.
Он слушая ведущиеся разговоры вполуха, — потому что боль в плече и общее ошеломление мешали ему сосредоточиться на деталях торга, — тем не менее не мог не отметить про себя с той профессиональной, не оставлявшей его даже в самых чудовищных обстоятельствах наблюдательностью, что во всём происходящем не было ни капли того драматизма, каким изображали работорговлю голливудские фильмы: ни цепей, ни клеймения калёным железом, ни публичного унижения ради самого унижения. Была лишь деловая, будничная, почти бухгалтерская процедура распределения рабочей силы между конкурирующими подрядчиками единого, гигантского государственного проекта — процедура, от которой, впрочем, не становилось ни на йоту легче осознавать, что отныне его собственная судьба, вплоть до того, сколько раз в день ему позволят напиться воды, будет всецело зависеть от воли и настроения человека по имени Небетка.
IV
Отобранных — а таковых из всей партии новоприбывших набралось человек тридцать, включая самого Мохова, — погрузили на широкую, запряжённую парой волов повозку с массивными деревянными колёсами, немилосердно скрипевшую и подпрыгивавшую на каждой неровности утрамбованной дороги, и повезли, судя по направлению движения, куда-то на восточную окраину рабочего посёлка, ближе к самому подножию плато.
Ехали недолго — минут двадцать, не больше, — но за это время Мохов, стиснутый со всех сторон телами других пленников, пропахшими потом, страхом и застарелой пылью, успел рассмотреть своих новых, невольных товарищей по несчастью куда внимательнее, чем позволяли обстоятельства первой встречи у распределительного двора.
Рядом с ним, привалившись плечом к дощатому борту повозки, сидел молодой парень — судя по чертам лица, самый настоящий египтянин, лет, вероятно, семнадцати-восемнадцати, с наголо остриженной, если не считать одной-единственной заплетённой пряди на виске, головой (что, как вспомнил Мохов, обычно указывало на юношеский, ещё не достигший полной зрелости возраст), с исхудалым, но не измождённым лицом и с тем настороженным, но при этом на удивление живым, любопытным взглядом, каким смотрят на мир люди, ещё не успевшие до конца утратить надежду. Он единственный из всей повозки не отводил взгляда от Мохова, разглядывая его — в особенности его странную одежду и невиданную обувь — с плохо скрываемым изумлением, смешанным с почти детским восторгом первооткрывателя.