Страница 15 из 80
Женщин, как он уже отметил прежде, в караване не было, — но зато среди тех, кто шёл рядом с гружёными ослами пешком, обнаружилось неожиданное разнообразие занятий и рангов, которое поначалу ускользнуло от его внимания, ошеломлённого общей картиной. Помимо погонщиков и охраны, в колонне двигались несколько человек с плоскими деревянными ящичками на перевязи через плечо — судя по характерному, различимому даже на ходу постукиванию содержимого, наборами письменных принадлежностей: тростниковых калямов, глиняных чернильниц с сажевой и охряной пастой, скребков для полировки папируса. Один из этих людей, помоложе прочих, шёл почти вплотную к тому самому чиновнику в платке-немесе, который первым заговорил с Моховым, и то и дело, повинуясь короткому кивку старшего, доставал складную деревянную дощечку, покрытую тонким слоем гипса, и делал на ней пометки заострённой палочкой — судя по всему, вёл текущий учёт движения каравана, фиксируя пройденные ориентиры и расход припасов, точно так же, как современный логист сверяется с путевым листом.
Мохов, спотыкаясь на неровной, изрытой следами множества копыт и сандалий тропе, ловил себя на том, что, несмотря на всё ещё не отпускавший его ужас, часть сознания — та самая часть, что двадцать лет оттачивалась над учебниками, монографиями и полевыми дневниками, — продолжала машинально каталогизировать увиденное, будто он по-прежнему находился на раскопе и вёл обычные полевые записи, а не шёл пленником неизвестно куда в неизвестное время. Он поймал себя на мысли, что где-то там, в глубине сознания, уже выстраивается фраза для будущей — будь она хоть когда-нибудь написана — статьи: “Наблюдаемая экспедиционная практика эпохи правления Хуфу демонстрирует куда более сложную логистическую и бюрократическую организацию караванного снабжения, чем предполагалось прежде”, — и эта мысль, при всей своей абсурдности в его нынешнем положении, вызвала у него нервный, едва сдержанный смешок, тут же оборвавшийся, стоило одному из конвоиров подозрительно покоситься в его сторону.
Страх, который он испытывал всё это время, менял свою природу с каждым новым часом пути. Поначалу это был звериный, инстинктивный ужас перед лучниками, — страх немедленной, физической гибели. Затем, когда непосредственная опасность на время отступила, его сменило нечто более тягучее и изматывающее: тревога человека, лишённого всякой опоры, всякого понимания правил игры, в которую его втянули без его на то согласия. А теперь, слушая обрывки чужой, но всё более понятной речи, разглядывая живых людей четырёхтысячелетней давности, идущих с ним рядом, будто это было самым обыкновенным делом на свете, он ощутил третье, самое, пожалуй, страшное из всех чувств: медленно, но неотвратимо наступающее осознание того, что весь его прежний мир, вся его прежняя жизнь, включая жену, мать с её неизменным “Нилушка, солнце моё…”, научную карьеру и саму планету, какой он её знал, — не исчезли и не разрушились, а просто ещё не наступили, отделённые от него сейчас непреодолимой, неисчислимой толщей тысячелетий, которую не пройти ни пешком, ни на осле, ни на самом быстром самолёте будущего.
VII
Мохов шёл, механически переставляя ноги вслед за колонной, и пытался — с тем упорством, с каким тонущий цепляется за любой плавучий обломок, — выстроить хоть какое-то рациональное объяснение происходящему, отказываясь принимать единственную версию, настойчиво стучавшуюся в сознание с каждым новым подтверждающим её словом, долетавшим до его слуха.
“Это постановка, — думал он. — Реконструкторы. Историческая деревня для туристов, какой-то новый амбициозный проект министерства туризма, о котором я просто не слышал, потому что торчал в поле безвылазно пять недель”. Мысль была настолько же нелепой, насколько и первая, про похищение, — ни одна историческая реконструкция в мире не заходила настолько далеко, чтобы обучать статистов не просто разговорному, а спонтанному, живому древнеегипетскому языку, способному к импровизации, — но она позволяла ему сохранять хотя бы иллюзию рассудка ещё на какое-то время.
Иллюзия эта продержалась ровно до того момента, пока колонна, преодолев очередную гряду барханов, не начала спускаться в широкую, изрезанную множеством троп долину, и Мохов, подняв голову, впервые за весь этот немыслимый день увидел вдалеке, на фоне выцветшего от жары неба, силуэт, от которого у него подкосились ноги.
Это была пирамида. Но не та, которую он знал — не оплывшая от тысячелетий эрозии, не облупленная, обнажившая ступенчатую сердцевину под некогда сплошной облицовкой, — а идеально, безупречно гладкая, покрытая от основания до самой вершины ослепительно белым, отражающим солнце известняком, настолько ровная и правильная в своих пропорциях, что казалась не творением рук человеческих, а неким геометрическим абсолютом, спустившимся на землю прямо из учебника платоновской философии. И рядом с ней, чуть в стороне, там, где по всем его расчётам должна была находиться вторая, чуть меньшая по размеру пирамида, виднелось только строительное поле — леса из деревянных балок, земляные пандусы, ползущие вверх по склону ещё недостроенного сооружения, и муравьиные, копошащиеся на этих склонах фигурки людей, число которых, даже на таком расстоянии, исчислялось, судя по всему, тысячами.
Он замер, забыв даже о том, что вокруг него по-прежнему идёт вооружённый конвой, и его тут же грубо подтолкнули в спину, заставляя двигаться дальше.
Но он уже понял — с той окончательной, лишающей последних сомнений ясностью, какая приходит только в моменты, когда разум, исчерпав все прочие объяснения, наконец сдаётся перед лицом очевидного, — что никакая это не постановка, и никакая не реконструкция, и что события минувшей ночи в погребальной камере, гул, свет, ощущение падения в темноту, — были чем-то куда более серьёзным, чем обморок от переутомления и выпитого арака.