Страница 14 из 80
Его не связали — то ли за отсутствием подходящей верёвки, то ли потому, что вид его, обессиленного и явно ошеломлённого, не внушал более серьёзных опасений, — но поставили в середину колонны, между двумя молчаливыми, неотступно следившими за каждым его движением воинами, и жестом, не оставлявшим места для истолкований, велели следовать вместе с ними.
Но идти здесь оказалось не так просто, как он предполагал: сандалии ему не дали, а собственные ботинки, тщательно осмотренные и в итоге возвращённые владельцу — видимо, за неимением у похитителей понятия, что с этой чужеземной обувью вообще делать, — успели за время обыска порядком нагреться на солнце, так что ступать в них по раскалённому песку было почти так же мучительно, как босиком.
Он шёл, механически переставляя ноги, оглушённый обрушившимся на него потоком впечатлений, и лишь краем сознания отмечал детали окружающего каравана, которые при других обстоятельствах заставили бы его, профессионального археолога, замереть от восторга: женщин среди каравана не было ни одной — только мужчины, преимущественно молодые, с крепкими, натренированными тяжёлым трудом телами; на ослах, помимо тюков и бурдюков, ехали, покачиваясь, несколько человек в более чистых, отбеленных схенти, судя по всему — писцы или мелкие чиновники, сопровождавшие груз, и один из них держал на коленях свёрнутый в трубку папирус и деревянную дощечку с письменными принадлежностями, зорко следя за тем, чтобы драгоценный груз не пострадал от тряски; в самом хвосте колонны, отдельно от основной массы животных, брели ещё несколько человек — тоже мужчин, тоже молодых, но одетых заметно скромнее, почти в лохмотья, с исхудалыми, впалыми лицами и странно потухшими, не выражавшими ровным счётом ничего глазами, которые не поднимали от земли даже тогда, когда мимо них поднялась суматоха из-за появления Мохова.
Именно эти люди — как он позже поймёт, пленники или должники, гонимые вместе с грузом на те же работы, куда, судя по всему, направлялся и весь караван, — станут для него первым, невольным ключом к пониманию собственной, немыслимой участи.
Из разговоров, которые велись вокруг него на протяжении нескольких часов пути — обрывочных, торопливых, произносимых на языке, который он, к собственному нарастающему удивлению, понимал со всё большей уверенностью, будто некий скрытый в глубинах памяти механизм, годами копивший знание грамматики и лексики древнеегипетского, теперь, в условиях крайнего стресса, лихорадочно достраивал недостающее до полноценной, живой речи, — он уловил несколько слов, повторявшихся вновь и вновь с той настойчивостью, с какой люди упоминают близкую, ожидаемую цель пути.
“Инеб-хедж”. Белые стены. Древнее, известное ему по десяткам научных публикаций название столицы Египта эпохи Древнего царства — того самого города, который много веков спустя греки назовут Мемфисом.
И ещё одно слово, произносимое более чаще, — то самое, от которого у него внутри что-то оборвалось окончательно, стирая последние остатки надежды на разумное, вписывающееся в привычную картину мира объяснение происходящего.
“Ростау”. Название некрополя, простиравшегося, если верить всему, что он знал о географии Древнего Египта, в точности там, где в его собственном, оставленном где-то там, в непостижимой дали, времени располагалось плато Гиза.
VI
Пока колонна медленно втягивалась в узкий проход между двумя грядами барханов, у Мохова наконец появилось время как следует рассмотреть тех, среди кого он теперь оказался, — и чем внимательнее он вглядывался, тем отчётливее понимал, что перед ним не бледная театральная реконструкция и не подделка под старину, а нечто, обладающее той неуловимой, не поддающейся подделке достоверностью, какую невозможно вычитать ни в одной книге и невозможно изобразить ни на одной, даже самой добросовестной, музейной инсталляции.
Всадники на ослах — а таковых в караване набралось человек десять-двенадцать, не считая самого Мохова, — держались в сёдлах без всякого подобия упряжи в привычном ему понимании: просто сидели, поджав под себя ноги, на сложенной вдвое-втрое циновке, перекинутой через хребет животного, управляя им лёгкими прикосновениями хворостины к шее. Большинство было облачено в те же простые схенти, что и погонщики, но у нескольких, судя по всему, занимавших более видное положение, поверх передника была наброшена лёгкая, полупрозрачная накидка из тонкого полотна, завязанная узлом на плече, — деталь, которую Мохов доселе видел исключительно на плоскостных, лишённых объёма рельефных изображениях, и только сейчас, глядя на то, как эта ткань на ходу колышется, облегая тело живого человека, в полной мере осознал, до чего обманчиво плоскими казались все его прежние, книжные представления о древнеегипетском костюме. У одного из всадников, судя по манере держаться и по числу почтительных взглядов, бросаемых на него другими, — вероятно, старшего распорядителя каравана, — на груди висело массивное, составленное из нанизанных на кожаный шнур бусин ожерелье-ускх, перемежающее сине-голубые бусины, судя по всему, из стекловидной пасты, с золотистыми и тёмно-красными вставками; парик, прикрывавший бритую голову, был заплетён в аккуратные, ровные горизонтальные ряды мелких косичек, слишком правильных и одинаковых, чтобы быть натуральными волосами, — деталь, вновь и вновь подтверждавшая для Мохова с почти болезненной ясностью: он смотрел не на воссозданный кем-то образ, а на подлинную, живую моду людей, для которых всё это было не музейным экспонатом, а обыденной, повседневной одеждой.