Зодчие вечности

Глава 3. Чужой среди живых

I

Первым, что вернулось к нему из небытия, была не мысль и даже не ощущение собственного тела, а звук — сухой, скребущий шорох, будто кто-то методично пересыпал горсть песка из ладони в ладонь прямо у него над ухом. Затем пришла боль: тупая, пульсирующая, сосредоточенная где-то в затылке и растекающаяся оттуда по всему черепу, как трещина расползается по стеклу. И только после этого — свет, беспощадный, белый, без единого оттенка, будто кто-то содрал с неба всю его синеву и оставил взамен раскалённую добела пустоту.

Мохов открыл глаза и тут же зажмурился снова, ослеплённый. Попытался поднять руку, чтобы прикрыть лицо, и обнаружил, что рука не слушается сразу — сначала откликнулась вспышкой боли в плече, будто он всю ночь пролежал на камне в неестественной позе. Что, как оказалось секундой позже, когда он всё же заставил себя сесть и осмотреться, было чистой правдой.

Он лежал в неглубокой расщелине между двумя выветренными скальными выходами — не гранитными, а какими-то песчаниковыми, изъеденными ветром до состояния пчелиных сот, с сотнями мелких каверн и углублений, в которых гнездились тени, невероятно чёрные на фоне слепящей белизны камня. Вокруг, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме барханов — волнистого, застывшего в неподвижности моря песка, тянувшегося до самого горизонта во все стороны, куда бы он ни повернул голову. Ни палаток. Ни бытовок. Ни характерного гула генераторов, к которому он успел привыкнуть за пять недель экспедиции настолько, что перестал его замечать, — а теперь, в его отсутствие, тишина показалась почти физически ощутимой, давящей на барабанные перепонки сильнее, чем любой шум.

Первой связной мыслью, которая пробилась сквозь плотную пелену дурноты, была абсурдная в своей бытовой прямоте: “Я всё ещё пьян”. Он честно попытался вспомнить, сколько выпил накануне вечером у костра, но память обрывалась где-то на моменте, когда он спустился в погребальную камеру за оставленным инструментом, — а дальше был только гул, свет, плывущий перед глазами, и ощущение падения в темноту, которое сейчас, при свете дня, казалось скорее осколком дурного сна, чем реальным воспоминанием.

— Кира, — позвал он, и собственный голос показался ему чужим, сиплым, будто горло не открывали несколько дней подряд. Ответа не последовало — только ветер, поднимавший на гребне ближайшего бархана тонкую, стелющуюся позёмку песка.

Попытался подняться на ноги, и тут же пожалел об этом: покачнулся, голова отозвалась новой вспышкой боли, а к горлу подступила тошнота, которую он с трудом подавил. Осмотрел себя — и вот тут в первый раз что-то внутри него, ещё не осознанное разумом, но уже уловленное чем-то более древним и звериным, шевельнулось предчувствием неладного. На нём была та же одежда, в которой он спускался в камеру: выцветшая бандана, обвязанная вокруг головы, песочного цвета бриджи чуть ниже колена, разношенные полевые ботинки. Голый торс покрывал тонкий слой сухой соли — след давно высохшего пота, — и на рёбрах, там, где он, видимо, ударился при падении, наливался нехороший, тёмно-лиловый кровоподтёк.

Ни телефона в кармашке на поясе( его он по видимому оставил у себя в палатке).Ни фонарика, который он всегда носил с собой в поле.

Он огляделся вокруг ещё раз, теперь уже методично, привычным взглядом человека, обученного читать ландшафт, — и вот тогда заметил то, что заставило его замереть на месте с внезапно пересохшим ртом.

Скальные образования, среди которых он очнулся, не были ему знакомы. Он провёл на плато Гиза почти пять недель, изучил каждую складку местности в радиусе нескольких километров от лагеря — эти пористые, изъеденные ветром выступы песчаника, выстроившиеся неровной грядой, он видел впервые в жизни. И дело было даже не в незнакомости самого пейзажа — мало ли какой участок пустыни мог показаться ему новым после ночного беспамятства, — а в том, что здесь не было ничего. Ни следа человеческой деятельности. Ни обрывка полиэтилена, занесённого ветром из ближайшего каирского предместья, ни ржавой консервной банки, ни даже привычного гула далёкого шоссе, который в окрестностях Гизы был слышен почти отовсюду, стоило только прислушаться. Только ветер, только песок, только выжигающее лёгкие солнце, поднявшееся уже довольно высоко над горизонтом и обещавшее к полудню ту самую убийственную жару, которую он так хорошо изучил за последние недели.

“Меня похитили, — подумал он, цепляясь за эту мысль как за единственно разумное объяснение. — Кто-то из местных, недовольных находкой, накачал меня чем-то и вывез в пустыню”. Мысль была абсурдной — он тут же и сам это понял, — но она была куда менее абсурдной, чем любая альтернатива, которую подсказывало ему сейчас собственное, отказывающееся верить в очевидное сознание.

II

Он не знал, сколько времени провёл, взбираясь на ближайшую скальную гряду в тщетной попытке увидеть хоть какой-то ориентир — палатки лагеря, линию электропередач, дорожную пыль от проезжающей машины, — когда заметил на горизонте движение.

Сперва это было просто марево, дрожащее искажение воздуха над раскалённым песком, которое он в первую секунду принял за очередной обман зрения, каких в пустыне при такой жаре случается предостаточно. Но марево не рассеивалось, а, напротив, постепенно обретало форму: сначала как тёмное пятно, выползающее из-за гребня дальнего бархана, затем как растянутая, извивающаяся линия, а ещё через несколько минут — как то, чем это, вне всякого сомнения, и являлось: караван, движущийся в его сторону, следуя вдоль едва различимой на глаз тропы, вьющейся между дюнами.

Первым порывом Мохова была нелепая, почти детская радость — люди, наконец-то люди, кто-то, кто сможет объяснить, что произошло, дать воды, довезти до цивилизации. Он уже готов был вскинуть руки и закричать, но что-то — то ли профессиональная привычка сначала наблюдать, а уже потом действовать, то ли смутное, необъяснимое ощущение неправильности происходящего, — заставило его придержать порыв и просто смотреть, как приближается вереница.