Страница 54 из 96
У тонкого лисьего носа субмарины вскипело облако ослепительно белой пены, словно чудовище сделало резкий выдох. Из этого бурлящего хаоса вырвалась стремительная стальная сигара, выброшенная в воду невидимым пращником: она прорезала волны, оставляя за собой идеально ровную кильватерную дорожку, словно свежий шрам на теле океана. Пенный росчерк, прямой и безжалостный, устремился к госпитальному судну. С высоты торпеда выглядела как стрела, за которой тянется шелковая нить. Море у торпедного аппарата ещё волновалось узорами из пузырьков воздуха, напоминающими рассыпанный жемчуг, в то время как сама самоходная мина уже набрала крейсерскую скорость в 30 узлов, оставляя за собой морозный белый шлейф.
— Командир! Торпеда! — заорала что есть мочи Василиса, схватившись за ручки «Максима».
Стаховский гораздо раньше всё увидел сам и гидроплан уже перешёл в пологое пикирование. Торпеда почему-то никак не могла уйти под воду. Она шла, зарываясь носом в набегающие волны и вновь безвольно выпрыгивала на поверхность.
— Огонь в створ кильватерного следа! — скомандовал он. — попробуй повредить рули или винты.
Пулемёт Василисы заговорил длинными, захлёбывающимися очередями. Пули взбивали каскады брызг там, где предположительно находилась корма стальной сигары.
Торпеда скользила по поверхности моря ровно, нагло, и от этой её бесстрастной целеустремлённости становилось страшно. Она не металась, не сбивалась, не искала — просто приближалась, как приговор, написанный тевтонским готическим шрифтом на бирюзовой черноморской воде. Госпитальное судно казалось беззащитным большим белым храмом, решившим спрятать за своими стенами всё живое, что ещё не успело умереть. На палубе уже заметили приближение опасности: там, отчаянно жестикулируя, метались фигурки, кто-то, кажется, пытался что-то кричать, но гул мотора и ветер рвали звуки в клочья.
Пули «Максима» жестокосердно впивались в воду, оставляя на ней мгновенные, злые всплески. Некоторые чертили длинные пологие проборы на волнах и потом неохотно исчезали в пучине. Другие сразу уходили в глубину, бессмысленно и быстро, как будто сами стыдились своей беспомощности.
Василиса стиснула зубы до боли. Вся её фигура, напряжённая и худая, казалась вытянутой струной. Она вела огонь короткими очередями, стараясь угадать тот самый миг, когда торпеда окажется на линии прицела. Но самолётик болтало, и стальная сигара, уже набравшая ход, никак не хотела попадать в прицел: в ней было слишком мало видимого, слишком много смертоносной скорости. Только пенный, жемчужно-белый след её, безошибочно выдавал местоположение торпеды и направление её движения.
С тяжёлым рокотом гидроплан вынужденно проскочил непокорную цель и Стаховский сразу отвернул в сторону, чтобы случайно не врезаться в охраняемый корабль. Плавучий госпиталь уже развернулся к немцам задом, к берегу передом, и самоходная мина в считанных метрах проскочила вдоль борта судна, бессильно уходя на циркуляцию под воздействием кильватерной струи из-под винтов.
— Промазали! — радостно завопила Василиса, вскидывая вверх руки.
Но в этот же момент рядом с бортом госпитального корабля вырос белёсый фонтан, и сквозь гул винта по ушам низко и басовито ухнуло. Стрешнева посмотрела назад и увидела, как на палубе подлодки расцвёл огненный тюльпан, и сразу же по волнам уже недалеко от другого борта плавучего госпиталя с невыносимой жестокостью ударил второй снаряд. Третий прошёл выше палубы, разорвал воздух над трубой и, взметнув воду, шлёпнулся в море далеко впереди по курсу. Сразу грохнул ещё выстрел, потом следующий — уверенно, с холодной расчётливостью ложась всё ближе и ближе к беззащитному пароходу. Командир подлодки явно желал выполнить приказ, ради которого его субмарина проделала такой длинный путь. Плавучий госпиталь ушёл из зоны уверенного поражения торпедами, но для 105-мм корабельной пушки дистанция стрельбы была вполне комфортной, можно сказать — пистолетной.
Стаховский чуть не царапнул крылом по волне, в низком вираже разворачивая машину в сторону подлодки. Расстояние составляло больше километра, нечего было и думать о прицельной стрельбе с такой дистанции, но задача была хотя бы напугать, хотя бы сбить прицел.
Василиса, уже ничего не видя, кроме чёрной точки вражеского орудия, вдавила гашетку до предела. Пулемёт зарычал, рассыпая горячие гильзы. Они бились о стойки, катались по полу, подпрыгивали в дрожащем коробе. Воздух наполнился едким запахом сгоревшего пороха.
Ещё доворот. Пулемёт снова затрещал короткой очередью и замолк, расстреляв полностью ленту, но немецкий расчёт пригнулся, ушёл с линии огня, рассыпавшись по палубе, потерял темп, и этого было достаточно, чтобы следующий орудийный выстрел так и не прозвучал.
Василиса рванула крышку короба с такой силой, что едва не сорвала ногти. Пальцы, липкие от масла и пороховой копоти, подчинялись голым инстинктам. Новая лента, тяжёлая и холодная, змейкой скользнула в приёмник.
— Быстрее! — проревел Стаховский, заглушая свист ветра. — Сейчас очухаются!
Василиса не ответила, с силой захлопнула крышку, дёрнула ручку затвора. Хруст металла в этот миг показался ей громче пушечного выстрела. Немцы у орудия подлодки уже успели оправиться от замешательства: один из артиллеристов вцепился в маховик, разворачивая ствол пушки навстречу нахальному самолётику.
Стаховский хирургически-точным движением тронул штурвал, выровнял машину, создавая максимально комфортные условия для стрельбы. Василиса приникла к прицелу. Ей казалось, что она могла различить лица людей на палубе — искажённые напряжением, серые на фоне тёмной стали, но это было невозможно — расстояние было явно больше двух сотен метров, когда пальцы привычно вдавили гашетку и «Максим» зашёлся в яростном, сплошном треске.
— Получайте, сволочи! Хенде хох, гады, — кричала Вася, подметая свинцом железный хребет хищницы.
Свинец распорол пространство между небом и водой. Длинная, кровожадная очередь прошила палубу подлодки, выбивая искры из ограждения рубки и самого орудия. Фигурки у пушки буквально смело с палубы; те, кто не успел прыгнуть в люк, повалились на железный настил, сражённые свинцовой метелью. Расчёт орудия перестал существовать как скоординированное целое — кто-то откатился к борту, кто-то остался неподвижно лежать на стальных листах.