Страница 44 из 96
Рабочий люд ещё не возвращался с работы в слободку, и у дома старого моряка в Аполлоновке стояла такая тишина, будто само время, устав от беспокойных странствий, присело отдохнуть у его порога… Только где-то далеко, за крышами, перекликались редкие петухи да стучали по булыжнику колёса уезжающей пролётки. Даниил уже хотел было толкнуть калитку, когда она сама раскрылась и он буквально столкнулся на пороге с хозяином дома. Яличник отступил на шаг, внимательно оглядывая внешний вид постояльца.
— Однако, — понимающе хмыкнул Ахиллес, — ну, пойдём…
Старик отступил в тень прохладных сеней, пропуская Мирского внутрь. Тут пахло совсем по-другому — сушёной травой, старым деревом и рыбным духом, который в этом доме, казалось, пропитал даже стены. Ахиллес, не проронив больше ни слова, подставил плечо, помогая Даниилу стянуть ставший тяжёлым, испачканный в пыли и крови китель. На форменные брюки, пережившие драку, без слёз смотреть было невозможно. Вещи, бывшие утром предметом гордости, теперь выглядели как боевое знамя после проигранного, но честного сражения.
В небольшом дворике за кухней старик быстро приготовил таз с тёплой водой. Пока Мирский смывал грязь и копоть, Ахиллес действовал уверенно и методично, как заправский судовой фельдшер. Его узловатые пальцы, привыкшие к вёслам и канатам, бережно касались помятых рёбер и ссадин на лице Даниила. Промыв их, старик вытащил из шкафчика глиняный горшочек с густой, пахнущей хвоей и дёгтем мазью. Когда прохладное снадобье коснулось ноющих ссадин, Даниил почувствовал, как напряжение последних часов начинает медленно отступать. Глядя в цепкие выцветшие глаза старика, он решил, что скрывать от него что-либо бессмысленно и глупо и начал рассказ с беззаботного запаха жареного мяса в Ушаковой балке, вспомнил, как мирный вечер внезапно прервался появлением забияк с линкора. Пока Даниил описывал яростную схватку с матросами с «Императрицы Марии», чьи кулаки летали быстрее чаек, старик слушал молча, лишь изредка кивая. Но когда речь зашла о полицейских, выхвативших оружие и начавших палить в толпу матросов, Ахиллес замер, сжав тряпку в руке. Даниил честно поведал, как не смог вытерпеть этой несправедливости и отправил обоих городовых в глубокий нокаут, но решил-таки не оставлять их на берегу и отвёз в участок. Старый моряк слушал его молча, с непроницаемым вниманием и только сдержанно крякнул, запечатывая последнюю рану на скуле своего постояльца, и в этом звуке слышалось одобрение.
На следующее утро, задержавшись из-за необходимости привести в порядок свою форму, Мирский явился на доклад к адмиралу Новицкому в ставшем для него родным образе мичмана Графа. Привыкание он сам себе объяснил тем, что больше не искал скрытое местоположение кинокамеры, не ждал команды «Стоп! Снято!» и не испытывал страха и тоски от того, что съёмочный день превращается в съёмочную бесконечность.
Даниила всё ещё волновала непривычная жёсткость образа и какая-то неловкость, словно он влез в чужую кожу, но уже не коробило от того, как к нему обращаются, как отдают честь, произносят фамилию — Граф. Всякий раз, когда она звучала, в нём поднималось двойственное чувство: смущение от невольного обмана и странная, почти пьянящая лёгкость, как будто он действительно может стать другим человеком, если только достаточно долго проживёт под этим именем.
Кабинет начальника порта встретил его знакомой сухой строгостью: тяжёлый стол, аккуратно разложенные бумаги, тёмная мебель, запах чернил и старого дерева. Павел Иванович сидел так же прямо, смотрел так же строго, как и в первый раз, и брови его были по-прежнему нахмурены, но не грозно и раздражённо, как тогда, а настороженно, будто он ожидал услышать что-то сомнительное, неудобопонятное, требующее немедленного разъяснения. В самом воздухе витало нечто иное, не весть что сулившее.
Во время первой встречи Новицкий почти не смотрел на собеседника: он царапал пером в бумагах, перебирал документы с тем подчёркнутым безразличием, которое бывает похлеще всякого раздражения. Теперь же перо покоилось неподвижно на своём месте. Донесения, аккуратно разложенные стопками, белели на столе, и адмирал к ним не притрагивался. Он прямо и пристально смотрел на мичмана. Не с мягкостью — этого в нём не было, — но с азартным интересом человека, жклающего услышать не формальный рапорт, а залихватскую байку из жизни охотников и рыболовов.
Мирский, ожидая выволочки и не умея разгадать, чем вызвано начальственное молчание, решил сам разрядить напряжение и стал чётко, без эмоций и пауз, докладывать обо всём произошедшем накануне. Он рассказал всё как было — про пикник, про то, как удалось устроить матросам редкий для их службы отдых, про шашлыки, про радостное оживление людей, которым, вероятно, впервые за долгое время дали почувствовать себя не только винтиками большого механизма, но просто молодыми, шумными, жадными до жизни мужчинами, про ссору с матросами с линкора, про явление полиции… Он говорил без лишних украшений, с той честностью, которую можно было принять за простодушие, если не знать, сколько и чего в ней оставлено за кадром. Он умолчал лишь о том, что сам участвовал в драке, не упомянул и того, как именно городовые, вздумавшие стрелять по убегающим и уже плывущим матросам, внезапно оказались вырубленными человеком, которому в ту минуту было не до почтения к власти. Обо всём этом Мирский говорил так, словно всё происходило у него на глазах, но сам он оставался лишь свидетелем, озабоченным соблюдением порядка и благополучием людей.
Новицкий сидел молча, не перебивая. Выражение его лица почти не менялось, и только по временам в уголках рта проступало подобие скрытой усмешки, мгновенно исчезавшей. Адмирал не задавал лишних вопросов, не ловил на мелочах, не требовал уточнения формулировок. Он просто слушал, слегка прищурившись, и от этого прищура Мирскому делалось всё более не по себе: в нём было что-то хищное и вместе насмешливое, будто Новицкий прекрасно знал не только то, что сказано, но и то, что опущено.
— А не помнишь ли, мичман, — проговорил он негромко, после того как Даниил умолк, — кто конкретно уложил лучшего кулачного бойца линкора?
Мирский замер, не зная, как будет правильнее — соврать или повиниться?
— Не помнишь? Жаль… — адмирал едва заметно усмехнулся и добавил: — А кто городовых успокоил, тоже не видел?
Он снова выдержал паузу, давая мичману возможность окончательно смутиться. Затем откинулся в кресле и произнёс уже совсем иным голосом — неожиданно тёплым, почти покровительственным.