Страница 43 из 96
Глава 15
После драки
Поляна, где только что сошлись стенка на стенку матросы с «Краба» и «Императрицы Марии», представляла собой зрелище поистине апокалиптическое. Казалось, здесь добрые сутки пировали и бесновались черти.
Костёр, вокруг которого ещё недавно царило веселье, был безжалостно растоптан: угли рассыпались пожухлыми искрами, а недоеденные куски мяса, сорванные с шампуров, валялись в пыли вперемешку с битым стеклом и вырванной с корнями травой. Повсюду белели в клочья разорванные форменки, валялись бескозырки с золотым тиснением названий кораблей, чернели сиротливо разбросанные ботинки и ремни. Запах жареного мяса смешивался с едкой вонью дешёвого табака, пролитого самогона и с железным привкусом свежей крови.
Мирский, пошатываясь и морщась от боли в отбитых рёбрах, добрёл до старого дуба. Непослушные пальцы ощупали кору, наткнулись на знакомую ткань. Он с трудом натянул китель, судорожно выдохнул и водрузил на голову фуражку, чудом сохранившуюся в этом хаосе. В паре десятков саженей, в густых зарослях терновника, темнел силуэт пролётки. Единственный извозчик, чья лошадь в испуге загнала экипаж в самую чащу, отчаянно и безуспешно дёргал вожжи под аккомпанемент приглушённой ругани.
— Погоди, мил человек, не рви удила, — глухо позвал Даниил, подходя ближе и хватаясь за колесо. — Давай навалимся вместе, вызволим твой транспорт, но с уговором: поможешь мне господ полицейских погрузить и в околоток доставить.
На берегу, точно выброшенные штормом брёвна, в одинаково непрезентабельной позе лежали охотники на человечину, пребывавшие в глубоком беспамятстве после того, как Мирский так неинтеллигентно выключил их из процесса охраны правопорядка.
Через пять минут пролётка, тяжело осевшая на рессорах под грузом массивных бесчувственных тел, грохотала по булыжной мостовой. По дороге городовые начали приходить в себя, но Даниил, дабы не испытывать судьбу и во избежание разборок посреди дороги, с брезгливым презрением повторил свою операцию, ещё раз приложив головы городовых друг об друга, успокоив всерьёз и надолго.
Присутственное место околоточного надзирателя(*), по-современному — офис, оказался одноэтажным казённым зданием из побелённого камня с нечитаемой табличкой на дверях. Небольшие окна с сатиновыми занавесками, приоткрытые из-за южной жары, были покрыты пылью так плотно, что она казалась специальным матовым напылением на стёкла. Деревянное крыльцо у входа хранило следы облупившейся краски, а ступени, изрядно протёртые тысячами ног, давно рассохлись и через щели в досках пробивались тонкие стебли сорной травы.
Мирский, бережно сгрузил «пассажиров» у коновязи и решительно шагнул внутрь.
За коротко скрипнувшей дверью Даниила встретил низкий потолок, прокуренный полумрак, тяжёлый запах ваксы, сыромятной кожи, табака и старой бумаги. Стены, давно потерявшие всякий намёк на свежесть, были увешаны потускневшими портретами венценосных особ, а под ними теснились скамейка, два стула, стол, а на нём — стопка бумаг и пузатый начищенный самовар, неприлично блестящий и нарядный среди грубой поношенной канцелярщины.
Сам околоточный надзиратель был долговяз, щупл, с начинающей седеть щетиной на подбородке и красными от недосыпа глазами; на ремне у него болталась связка ключей, а на лице застыло выражение человека, привыкшего к мелким пьянчугам, уличным дракам и семейным склокам, но никак не к тому, что к его дверям доставят двух бесчувственных стражей порядка.
Полицейский, по всем признакам, уже собирался изволить гневаться, даже вдохнул для этого поглубже, но взгляд его невольно скользнул по погонам морского офицера, и вся заготовленная строгость словно споткнулась и осела. Офицерские мундиры производили на полицейских примерно то же впечатление, что удав на кроликов: флотских побаивались, и это было заметно не только в потупленных глазах, но и в том, как у надзирателя сразу сделались осторожнее движения, тише голос и суетливее руки. (**)
С таким лицом, будто его разбудили среди ночи, он сперва уставился на Мирского, потом — на неподвижные тела у дверей, и наконец снова на мичмана не решаясь признать, что именно ему предстоит оформить явление столь странного груза в казённую обитель.
— Что стряслось, ваше благородие? — выдавил он, наконец, больше шёпотом, чем служебным тоном.
— Несчастный случай, — Мирский решил не терять времени на лишние объяснения, — несоблюдение техники безопасности при работе с источниками повышенной опасности.
Он не повышал голоса и не снисходил до объяснений; в его спокойствии было что-то почти обидное, словно всё произошедшее являлось не драмой, а досадной служебной помехой, которую следовало поскорее устранить. Дежурный слушал, моргая глазами, и всё время переводил взгляд с Мирского то на лежавших у порога, то на собственные руки, будто те могли подсказать, по какой именно форме полагается составлять рапорт о внезапной утрате сознания двумя блюстителями порядка.
— Они… это… сами? — осторожно спросил он, уже понимая, что вопрос нелеп.
— Сами, — отрезал Даниил. — Кстати, вот и сами источники повышенной опасности.
С этими словами он вытащил из кармана и положил на стол личное оружие полицейских.
С этого момента в околотке началась тихая, суетливая возня: кто-то из нижних чинов побежал за лекарем, кто-то принёс воды, кто-то, вытягивая шею, заглядывал из коридора, но все держались на расстоянии. Надзиратель, окончательно сбитый с толку, дважды пытался задать вопрос, но оба раза закрывал рот, так и не сформулировав его.
— Мичман Граф к вашим услугам. Граф — это фамилия, — взял Даниил инициативу в свои руки. — записывайте. Если надо — завтра явлюсь, пояснения дам в лучшем виде. А сейчас — прошу прощения, не в форме, поэтому вынужден откланяться.
Оставив недоумевающего околоточного на пороге его заведения, он велел извозчику гнать к дому Ахиллеса. Перед глазами всё ещё кружился безумный калейдоскоп последних суток, но в мыслях была лишь одна спасительная картина: подушка, тишина и долгожданный сон, способный растворить усталость от этого бесконечного, выматывающего квеста.
Едва пролётка свернула на знакомую улицу, Даниил ощутил, как усталость тяжелой волной навалилась на плечи. Глаза слипались, фасады домов казались вырезанными из серого картона, немыми и равнодушными ко всем людским бедам. Извозчик, погоняя лошадь, время от времени оглядывался через плечо, будто не до конца верил, что для него это неожиданное приключение наконец-то закончилось.