Глазами жертвы

— Да, записку написал я. Считаю вполне вероятным, что убить меня пытался кто-то из них, потому что иначе заставить меня замолчать не получалось.

— Это возможно. По крайней мере, ваше появление привело к тому, что Брандштетт-старший наконец рассказал мне о разговоре между мастером погреба и его сыном, который вы тогда случайно услышали.

И вы правы: то, что вы никак не желали успокоиться, могло послужить мотивом.

Но есть ещё один человек. Корнмайер. Теперь он старший комиссар в Кохеме, а тогда ещё учился. Вы с ним дружили?

— Тобиас Корнмайер…

Каутенбергер замолчал, затем спросил:

— Вы сможете сохранить ещё одну тайну? Я не хочу, чтобы у него возникли неприятности.

— Это зависит от характера тайны. Если она имеет какое-либо уголовно-правовое значение…

— Я знал, что Тобиас Корнмайер тогда был по уши влюблён в Мелли. Она сама однажды мне об этом рассказала. Но у него не было никаких шансов: он был слишком молод, а кроме того, Мелли встречалась со мной. Но он её боготворил.

Вот почему Корнмайер так ненавидел Цербаха

, — подумал Макс.

— Когда я оказался в Италии, то связался с Тобиасом. Я взял с него клятву жизнью Мелли, что он ни единой душе не расскажет, что я жив. Даже самой Мелли, потому что знал: это разобьёт ей сердце.

Но я попросил его присматривать за ней. Все эти годы именно он сообщал мне, что происходит с Мелли и вообще в Клоттене. От него я узнал и о том, что Габи тяжело больна и её состояние внезапно ухудшилось.

Макс задумался о Корнмайере.

Строго говоря, тот совершил правонарушение. На Каутенбергера было совершено покушение, а Корнмайер скрыл сведения, которые могли помочь раскрыть преступление. Но Макс не считал, что сейчас обязан предпринимать какие-либо действия.

— А как вы теперь оцениваете своё тогдашнее поведение в отношении Брандштеттов?

Каутенбергер удивлённо посмотрел на него.

— А как я должен его оценивать? Точно так же, как и тогда. Уже одной возможности, что винодел из Клоттена способен на подобное, достаточно, чтобы поднять тревогу. Я снова сделал бы всё возможное, чтобы остановить его.

— Но таким способом можно уничтожить чужую жизнь. Если я правильно понял, идея фальсифицировать вино исходила от нового мастера погреба, которого после этого уволили. Это явный признак того, что Ахим Брандштетт и его отец не собирались ничего подобного делать.

Вам об этом сказали, но вы всё равно продолжили действовать против них. Вы понимаете, что подобное легко превращается в клевету?

Каутенбергер пожал плечами.

— Возможно. Но я лучше рискну уничтожить жизнь человека, который допускал мысль об обмане, чем позволю уничтожить жизни множества невиновных.

Тоже точка зрения

, — подумал Макс.

При таком обострённом чувстве справедливости было странно, что Петер Каутенбергер мирился с юридически неправомерными действиями Корнмайера.

— Я ещё тогда ненавидел то, что невиновные всегда должны оставаться в дураках, — с горечью добавил Каутенбергер.

— Итак, как я уже сказал, ваша история… это что-то невероятное. Но в конечном счёте она не слишком помогает нам продвинуться.

— Очень жаль. Я надеялся…

— И всё же спасибо, что её рассказали. Что вы теперь собираетесь делать? Покажетесь в Клоттене официально?

— Нет. Но я заставлю того, кто напал на меня тогда, выдать себя.

— Вот как? И что именно это означает?

— Я не могу вам сказать.

— Почему?

Каутенбергер с усилием поднялся на ноги.

— Этого я тоже не могу сказать. Но ещё до нашей встречи я уже предпринял необходимые шаги. Скоро вы всё узнаете. Обязательно.

Макс тоже встал и посмотрел на мужчину.

Он пытался представить, что именно должно произойти, и не был уверен, что действительно хочет это увидеть.

— Что бы вы ни задумали, вам следует пойти в полицию и всё рассказать. В том числе объяснить, что именно собираетесь сделать. Полицейских обучают действовать в подобных ситуациях. Они знают, как поступить.

— Вы имеете в виду так же, как они знали это, когда расследовали моё исчезновение?

— Никто не мог предположить, что вы добровольно скроетесь.

Макс понял, что так ничего не добьётся.

— Не подвергайте себя ненужной опасности.

— Не беспокойтесь, не подвергну. И вы правы. Несмотря на безрезультатное расследование двадцатидвухлетней давности, я всё же верю, что люди, которых этому обучали, сумеют обезвредить преступника.

С моей помощью.

— Разумный подход, — сказал Макс, хотя сомневался не только в главном комиссаре Цербахе.

Ему не понравилось, как именно Петер Каутенбергер произнёс последние слова.

Они вместе вышли наружу, однако Каутенбергер не стал провожать Макса до улицы и остановился перед заброшенным зданием. Сильный дождь снова превратился в неприятную морось.

— Желаю вам удачи. Я внёс свой вклад в то, чтобы преступника поймали и теперь, спустя столько лет, он получил справедливое наказание.

Макс кивнул ему и отвернулся.

Неприятное предчувствие становилось всё сильнее.