Глазами жертвы

— Разумеется, такое было возможно. Но одной возможности мне было недостаточно. Мысль о том, что они всё-таки могут это сделать, не давала мне покоя. Я поочерёдно ходил к Инго, Габи, Мелли и снова и снова к Ахиму, пытаясь поговорить с ними.

Однажды вечером я работал в нашем винограднике. Это было незадолго до сбора урожая, я проверял зрелость ягод. Кто-то подкрался сзади и ударил меня ножом.

Каутенбергер снова ненадолго замолчал, но на этот раз Макс терпеливо дождался продолжения.

— Я бы истёк кровью, если бы отец не пришёл и не отнёс меня домой.

— Он случайно вас нашёл?

— Нет. Кто-то позвонил ему и сообщил, где я нахожусь.

— Нападавший?

— Если так, то это была женщина. Отец сказал, что голос был сильно изменён, но принадлежал женщине.

— Подождите. Женщина ударила вас ножом со спины, а потом позвонила вашему отцу, чтобы он вас спас?

— У меня было много лет, чтобы всё обдумать. Я пришёл к выводу, что, вероятно, какая-то женщина из посёлка случайно меня обнаружила. Она испугалась происходящего, но и оставить меня умирать не смогла, поэтому анонимно сообщила отцу.

Как бы то ни было, отец решил никому не рассказывать, что нашёл меня. Он боялся, что иначе убийца попытается снова — и в следующий раз добьётся своего.

Отец позвонил другу, врачу на пенсии, и тот ухаживал за мной, пока я более-менее не восстановился. К счастью, внутренние органы не получили серьёзных повреждений.

Когда я уже мог кое-как держаться на ногах, мы ночью уехали из Клоттена, а затем я отправился в Калабрию, к семье шурина моего отца. Там я и прожил последние двадцать два года.

Чтобы анонимно позвонившая женщина когда-нибудь не проговорилась, что на момент её звонка я был жив, отец рассказал в посёлке о звонке, но заявил, будто в тот вечер не нашёл меня в винограднике.

— Ваш отец всё очень хорошо продумал, — заметил Макс. — Впечатляющее достижение в столь экстремальной ситуации.

— Не знаю, считал ли отец эту ситуацию экстремальной. Его чувства ко мне никогда не были глубокими.

— Возможно, вы судите о нём слишком сурово. В конце концов, он спас вам жизнь.

Каутенбергер пожал плечами.

— Может быть. Теперь я этого уже не узнаю.

Он снова ненадолго замолчал, а потом продолжил:

— Все эти годы я следил за тем, что происходит в посёлке. Когда узнал, что Габи внезапно стало хуже, вернулся, потому что мне нужно было срочно поговорить с ней, прежде чем…

Он опустил взгляд.

— Я опоздал на один день. А потом кто-то убил Джессику.

Макс дал услышанному немного уложиться в голове.

— Невероятная история.

— Да, я знаю. Но всё это правда.

— О чём вы так срочно хотели поговорить с Габриэле?

Взгляд Каутенбергера стал ещё печальнее.

— Мелли никогда не должна об этом узнать.

Он надолго замолчал. Как ни хотелось Максу поторопить его, он дал мужчине столько времени, сколько требовалось. Макс чувствовал: сейчас прозвучит нечто важное.

— Я хотел спросить Габриэле, была ли Джессика моей дочерью.

— О! — вырвалось у Макса.

Он ожидал услышать любые причины возвращения Каутенбергера, но только не эту.

— Но разве тогда вы не встречались с Мелани Добельке?

— Я же сказал: она никогда не должна об этом узнать.

Каутенбергер посмотрел Максу в глаза. Во взгляде была мольба.

— Это была минутная слабость. И у Габи, и у меня. Всего один раз. А потом она забеременела… По срокам всё совпадало.

— Понимаю. Но теперь вы уже не узнаете правду. Разве что объявитесь официально и сделаете ДНК-тест. Тогда сомнений не останется.

— Нет! Больше двадцати лет я жил в неизвестности, мучился вопросом, не вернуться ли и не поговорить ли с Габи, но всякий раз отказывался от этой мысли. Пока не узнал, что она скоро умрёт.

Глаза Каутенбергера заблестели. Слёзы хлынули через край и потекли по щекам.

— Теперь слишком поздно. И для Джессики, и для меня. Какая теперь разница, была она моей дочерью или нет? Я никогда не был ей отцом и уже никогда не получу возможности им стать.

— Это ужасно.

— Да.

— Теперь у вас есть предположение, кто мог тогда попытаться вас убить?

Каутенбергер не спешил с ответом.

— Думаю, это был кто-то из нашей прежней компании.

Для Макса подобная версия была не столь неожиданной, как, возможно, полагал Каутенбергер. Этот вывод напрашивался сам собой.

— Согласен, это возможно. Но, разумеется, одной возможности недостаточно.

— Да, я знаю. Поэтому и показался всем троим. Чтобы они поняли, что я вернулся, и, возможно, совершили ошибку.

— Вы показались всем троим? Я знаю только об Ахиме Брандштетте и Мелани Добельке.

— Неудивительно. Инго всегда молчал, пока не убеждался окончательно. Поэтому именно он тогда настойчивее всех убеждал меня образумиться и перестать обвинять Брандштеттов в том, что не было доказано.

Было темно. Думаю, он не поверил собственным глазам и решил подождать, не увидит ли меня ещё раз. Это на него похоже.

— А та женщина… как её зовут… Бурхерт? Как она со всем этим связана?

— Ах да, эта женщина. — Каутенбергер кивнул. — Я её не знаю. Это вышло случайно. Она заметила меня, когда я направлялся к тому месту в винограднике, где меня тогда ударили ножом. Она окликнула меня по имени, и я убежал.

— А ещё была ваша мать.

— Да, моя мать…

Взгляд Каутенбергера снова затуманился.

— Она начала новую жизнь с другим мужчиной. Видимо, я помешал бы её планам, поэтому она меня бросила.

Он пристально посмотрел на Макса.

— У вас хорошие отношения с матерью?

— Да.

— Вы можете представить, что чувствует человек, которого родная мать бросила с отцом, с которым он совершенно не ладит? Знаете, каким ничтожеством ощущаешь себя, когда собственная мать…

Он сглотнул.

— Я хотел, чтобы она увидела: я жив. Хотел, чтобы знала — у неё всё равно больше нет шанса стать моей матерью. Этот шанс она упустила тогда. Примерно так же, как я, возможно, упустил свой шанс стать отцом.

— Я понимаю, — сказал Макс, хотя это было не совсем так.

Кто мог по-настоящему понять, что происходит в душе молодого человека, пережившего подобное?

— Я получил анонимную записку. Там говорилось: если я хочу узнать, что произошло тогда, следует спросить Брандштетта — старшего или младшего. Кто-то просунул её под дверь моего номера. Это были вы?