Глазами жертвы

Глава 28

ГЛАВА 25

— Возможно, это написал Кюнсман, — предположил Вагнер и вернул листок Максу.

Тот задумчиво покачал головой.

— Мне тоже это пришло в голову. Но зачем тогда устраивать целое представление и поджидать нас, чтобы приказать убираться? Одно противоречит другому.

— Конечно. С другой стороны, похоже, до сих пор никто не решается говорить об этой зловещей тайне более чем двадцатилетней давности. Может быть, спектакль перед пансионом был отвлекающим манёвром, чтобы мы исключили его из числа возможных авторов подсказки? Или мы застали его как раз в тот момент, когда он выходил из пансиона. Он увидел нас и сделал вид, будто уже какое-то время ждал, а затем разыграл свою сцену.

Макс покачал головой.

— Не знаю. Это на него не похоже. Но кто бы ни оставил записку, следует проверить сообщение. Возможно, оно наконец поможет нам продвинуться.

— Значит, снова к Брандштеттам?

— Нет, думаю, попробуем иначе.

Макс достал телефон и позвонил Яне Бросиус.

— Бишофф. Где вы?

— В пансионе. Я только что сделала несколько звонков и попыталась узнать побольше о господине Цербахе, но большинство коллег в Кобленце ничего не знают о том расследовании, а остальные делают вид, будто никакой особой причины для отстранения Цербаха от дела не было.

— Примерно этого я и ожидал. Не могли бы вы прийти к нам? Я получил интересное сообщение.

— Да, уже иду.

Завершив разговор, Макс сказал:

— Нет смысла идти с этой запиской к Брандштеттам и спрашивать, что она означает. Ни Ахим Брандштетт, ни его отец добровольно ничего нам не расскажут. Думаю, стоит попробовать поговорить с Инго Гёрлицем.

Вагнер кивнул.

— Очень разумная мысль. Ахим Брандштетт особо подчеркнул, что они больше не друзья. Возможно, написанное на листке и стало причиной их неприязни.

— Именно, — согласился Макс.

Вскоре пришла Яна. Макс молча протянул ей записку и подождал, пока она прочитает сообщение. Затем рассказал о беседе, которую они с Вагнером провели с Ахимом Брандштеттом.

— Поскольку господин Брандштетт подчеркнул, что они с Инго Гёрлицем больше не друзья, мы хотим попробовать выяснить у последнего, что может означать записка. Что скажете?

— Думаю, этот разговор с ним должна провести я. Одна.

— Вы?

— Да. Вы, по всей видимости, не слишком многого от него добились. Почему что-то должно измениться, если вы снова явитесь с этой запиской?

— Вы считаете, что, если бы он хотел рассказать нам что-нибудь о бывшем друге, то сделал бы это во время сегодняшней беседы?

— Именно. Возможно, мне повезёт больше. Кто знает?

Макс пожал плечами.

— Почему бы и нет. Попытаться стоит.

Яна убрала записку в карман.

— Тогда предлагаю заняться этим прямо сейчас.

Едва она вышла из комнаты, Вагнер ухмыльнулся Максу.

— Что вы вообще думаете о госпоже Бросиус?

— В каком смысле?

— В самом прямом. Она, похоже, знает, чего хочет, и готова проявлять инициативу. Не худшие качества для полицейской. Да и в остальном… вы не находите?

— В остальном? — Макс поднял брови. — Кажется, я не совсем понимаю, к чему вы клоните.

— Вы не понимаете лишь потому, что не видите собственного лица, когда разговариваете с госпожой Бросиус.

— Моего… Что это должно означать?

Вместо ответа Марвин Вагнер от души рассмеялся.

— Дорогой Макс, я разбираюсь не только в почерках и человеческой психике, но и в сигналах, которые мы — чаще всего неосознанно — посылаем во время разговора. И ваша мимика и жесты говорят мне, что интерес к этой молодой даме несколько выходит за рамки чисто профессионального.

— Возможно, вам нечасто приходится это слышать, но в данном случае вы ошибаетесь, Марвин.

— Хорошо. Тогда на этом и остановимся.

На лице Вагнера снова появилась понимающая ухмылка.

Телефон Макса зазвонил. Это был Бёмер.

— Ну что, дружище, теперь ты у меня в долгу, — загадочно начал он.

— Сначала расскажи, что можешь предложить, — ответил Макс. — Потом решим, должен ли я тебе что-нибудь.

— Ладно. Я только что разговаривал с бывшим коллегой нашего мастера Цербаха. В отличие от всех остальных, он ещё довольно хорошо помнит и то дело, и причину, по которой Цербаха отстранили.

Бёмер умолк.

— Я весь внимание, — сказал Макс.

— Так вот, господин Цербах во время расследования в Клоттене не просто завёл интрижку, да ещё и с возможной свидетельницей. Он оказался настолько глуп, что позволил себя застукать.

— Что? С кем? И кто их застал?

— По всей видимости, кто-то из местных. Этот человек потом позвонил в Кобленц и настучал на старшего комиссара. Кто именно это был, главный комиссар уголовной полиции в отставке Александр Кёниг не знает. И с кем развлекался Цербах, он тоже сообщить не смог — ему самому этого так и не сказали.

— Чёрт. А было бы неплохо узнать. В любом случае спасибо за помощь. Теперь хотя бы понятно, почему Цербах так странно себя ведёт. Думаю, я немного с ним побеседую.

— Тогда желаю приятно провести время. Звони, если ещё что-нибудь понадобится.

— Обязательно. Пока.

Завершив разговор, Макс рассказал Марвину Вагнеру, что удалось выяснить Бёмеру. Тот терпеливо выслушал, на несколько секунд закрыл глаза, а затем произнёс:

— Если речь шла о возможной свидетельнице, вероятно, это была женщина из ближайшего окружения Петера Каутенбергера. Насколько мне известно, там были только две женщины: Габриэле Майнингер и Мелани Добельке. И если наши сведения верны, незадолго до исчезновения Каутенбергера у госпожи Добельке начинался роман с ним. Если предположить, что одновременно она не поддалась чарам старшего комиссара из Кобленца, остаётся Габриэле Майнингер.

— Хм… — задумчиво протянул Макс. — С нынешней точки зрения такая версия кажется очевидной, но боюсь, что тогда полиция могла считать возможной свидетельницей практически любую женщину в посёлке. Теоретически любой житель Клоттена мог знать что-то об исчезновении Каутенбергера.

— К сожалению, верно и это, — согласился Вагнер. — Но вы должны признать: моя цепочка рассуждений была достойна настоящего следователя.

— Признаю, — с улыбкой ответил Макс. — Вы действительно мыслите как следователь.

— Причём применяя научные методы.

— И это тоже.

Макс некоторое время задумчиво смотрел перед собой, а затем сказал: