Страница 8 из 37
Я иду по коридору и не оборачиваюсь. Только у поворота на лестницу что-то заставляет меня поднять голову. В дверях родзала стоит Глеб. Он смотрит не на меня — на Андрея. Долго, неподвижно, как смотрят на человека, которого пытаются узнать.
В раздевалке я сажусь на скамейку и стягиваю с себя форму. Натягиваю джинсы. Один носок. Наклоняюсь за вторым — и меня накрывает.
Трясёт так, что стучат зубы. Я держусь за край скамейки, сгибаюсь пополам, и из горла вырывается звук, которого я от себя никогда не слышала. Не плач. Что-то хуже. Как будто из меня наружу рвётся всё, что я держала за двое суток — за двадцать лет, — а я зажимаю рот ладонью, потому что за дверью ходят люди.
«Спаси его». Она просила меня спасти его сына. И я спасла.
А кто спасёт меня?!
Потом я надеваю второй носок и выхожу.
На лобовом стекле моей машины под дворником лежит сложенный вчетверо листок из рецептурного блокнота. Почерк твёрдый, размашистый, без подписи:
«Вы сегодня спасли двоих. Остальное неважно».
Я держу этот листок и почему-то не могу его выбросить. Кладу в карман куртки и сжимаю в кулаке.
Дома темно. Андрея нет, он там, с ними. Под дверью Полининой комнаты полоска света, но я не стучу. Ложусь, не раздеваясь.
Телефон звонит почти в полночь:
— Наталья Николаевна, голубушка… — Голос главврача Семенихина, и я слышу, как он нервно дышит в трубку. — Простите, что поздно. Тут такое дело… Генерал Воронцов подал жалобу в министерство. Пишет, что вы из личной ревности умышленно затянули роды и чуть не убили его сына. Требует проверки. — Пауза. — С завтрашнего дня вы отстранены от работы. Давайте только без резких движений, хорошо?